— Макар-агай, собаки вашей боюсь! — послышался ребячий голос.
— Пшел! — крикнул Макар. — Пшел на место!
Ворота приоткрылись, просунулась голова Гришки, сына Параски.
— Макар-агай, про собрание тебе велели напомнить. Сейчас же приходи.
Выпалив заученные слова, Гришка исчез.
— О чем собрание? — спросила Зоя Макара.
— Спрашиваешь, будто впервой! Каждую весну о севе собрания собирают…
Когда Макар пришел, контора была уже полна народа. Ожидая начала собрания, люди разговаривали, смеялись, слова сливались в сплошной гул. Некоторые женщины пришли сюда с рукодельем: знают уже, что если собрали к шести, начнут не раньше восьми. В больших сенях шумела молодежь: у этих свои интересы. Визжали девчата, в углу торопливо сосали окурки подростки, пряча их в рукав. Осторожно пробиваясь сквозь шумливую толпу, Макар заметил сына. Хотел его спросить, почему это он пришел сюда, не заходя домой, но увидел молодых парней, выжидающе, с насмешкой смотревших на него, и молча вошел в контору. Сел на свое привычное место — в углу, возле печки.
Специально присланный из Акташа человек долго говорил о подготовке к севу, то и дело заглядывая в свои бумажки. Говорил правильные слова, только раз оговорился: вместо «культивация» сказал «яровизация». Его слушали молча, не прерывая, осторожно зевали в ладони, а кто-то вздохнул: «Охо-хо, кто не знает, что сеять надо быстро… Не первый год…»
Когда покончили с первым вопросом, председатель Нянькин поднялся, окинул собрание строгим взглядом и откашлялся.
— Вот тут у нас есть заявление Баймашева Ивана Никитовича. Он же Микта Иван. Вам он человек известный, поскольку местный уроженец… Уехал по собственному желанию в райцентр, работает в райисполкоме в качестве обслуживающего персонала. В данное время товарищ Баймашев просит принять его обратно в колхоз. Об этом имеется заявление на имя правления колхоза. По моему мнению, лишние руки нам в колхозном производстве не помешают…
Но Нянькину не дали договорить.
— Как стало трудно, так убежал из колхоза!
— Знаем, какой он работник! Если что, снова убежит…
— Ищет, где легче да прибыльней! Где он был раньше? Кукушке везде дом!
— Не нужен он нам!
Когда немного приутихло, дали слово самому, Микте Ивану. Иван вышел к столу — гладко выбритый, здоровенный детина в хорошем драповом пальто.
— Ишь и впрямь как обслуживающий! — заметил кто-то.
Не таким Микта Иван уезжал из Акагурта, а за то время, что кормил двух исполкомовских лошадей, видно, и сам неплохо подкормился. Да и то сказать: в тяжелые годы в Акагурте на трудодень приходилось по триста-четыреста граммов хлеба, а Микта Иван в исполкоме каждый месяц получал свои триста рублей. Мало этого: не спрашиваясь запрягал жеребца и отправлялся в лес за дровишками, на колхозных лугах скашивал травку, оставляя плешины в травостое. Попросту говоря, воровал Микта Иван, а если ему указывали, многозначительно усмехался: «Что, для исполкома нельзя? А может, меня сам товарищ Чепуров попросил?» Повстречав земляков из Акагурта, хвастливо говорил: «Сравнить ежели с колхозом, раз в десять лучше живу!» Однако, видно, безбедному житью Микты Ивана пришел коней, а может, острым нюхом своим Иван учуял, что конец уже близко. Неспроста он просится обратно в колхоз, ой, неспроста!
Микту Ивана слушали внимательно. В конторе, где сидело больше ста человек, было тихо.
— Между прочим, дорогие земляки, я… это самое… не убежал из колхоза. Был вынужден по слабому состоянию здоровья. Сейчас, можно сказать, здоровье мое пошло в лучшую сторону. Если мое заявление будет принято вами, дорогие товарищи, то я буду трудиться по силе возможности.
Микта Иван подыскивал жалостные слова, старался обойти выбоины, которых было немало на обратном пути в акагуртский колхоз. Да, спесь его как ветром сдуло. Не зря решил он вернуться в колхоз, ой, не зря!
— Ты кончил, Иван? Тогда садись.
Это сказал Однорукий Тима. Тима вообще-то не любит говорить окольно, выкладывает все как есть.
А на этот раз начал издалека, стал рассказывать о другом, будто забыл про Микту Ивана.
В эту войну было такое дело. Под Харьковом немец окружил нас, всем полком попали в мешок. Продовольствие кончилось, боеприпасы тоже к концу, а немец все наседает, жмет, чтобы кольцо, значит, совсем сжать и нас прикончить… Зарылись мы в землю, лежим, стреляем по крайней нужде. Смотрю: сосед мой, солдат вдруг скорчился, за живот схватился. Возился, возился он этак на земле, а потом, смотрю, уполз в кусты. Думаю, ранили парня в живот, плохо дело; но тут не до него стало — немцы который раз в атаку поднялись. Мы — навстречу, тоже озлились. Заваруха была, чисто как в котле. Опрокинули немцев, окружение прорвали, только вышло нас оттуда горсть невеликая… Через недельку встречаю того самого солдата, что в живот ранили. Ходит он, живой и невредимый. Оказалось, никакой он был не раненый, а просто уполз от смертного боя в кусты. Удалось ему выбраться из вражеского кольца… Судили мы его…