Олексан никогда до этого не видел Глашу в таком состоянии: глаза ее горели злобными огоньками, по лицу пошли пятна.
— Ну что ты, Глаша, брось волноваться… Тебе сейчас нельзя волноваться. А потом, мне кажется, ты не права. Подумай сама: будь у тебя даже мешок денег, но если государство не откроет школы, институты, где ты тогда будешь учиться?
Глаша презрительно посмотрела на Олексана и резко отвернулась от него:
— Еще и ты будешь меня учить! Были бы деньги, остальное само придет!
Деньги сами по себе ничего не могут сделать. Главное, Глаша, человек!
Глаша не ответила. Разговор этот оставил в душе Олексана неприятный след. Он словно увидел Глашу другими глазами, ему стало больно и неловко за нее. Мысленно он несколько раз возвращался к этому разговору, горячо возражал Глаше: "Нет, Глаша, ты не права! Ты много училась, разве тебе не говорили, ради чего живет человек на земле? А если ты сама этого не знаешь, то чему можешь научить ребят? Какую дорогу ты им укажешь? А ведь они верят тебе, ты для них — учительница!" Олексан не раз пытался снова поговорить с Глашей, но она лишь досадливо отмахивалась: "Нашел, о чем рассуждать, у меня вон белье замочено, стирки на целый день, в огороде не полото…"
Олексан выкурил третью папиросу, во рту жгло от крепкого табака. Тщательно затоптав окурок, он занес ногу, чтобы подняться на крыльцо, и остановился, услышав глухую возню в хлеву. Жалобно проблеяла овца, затем все затихло. "Мать, наверное, загнала овец к корове, а там такая духота, корова может насмерть забодать их. Пойти, отделить…"
Овцы испуганно шарахнулись от раскрытой двери, сгрудились в дальнем углу хлева. Олексан шагнул в темноту, чиркнул спичкой. Глухо топоча, овцы кинулись к выходу и выбежали во двор. "Что за черт, тут их целое стадо! — изумился Олексан. — Должно быть, чужие бараны затесались. Осенью, когда молодых барашков начинает неудержимо тянуть к ярочкам, они нахально лезут в чужой двор, и хозяева в эту пору не беспокоятся и не разыскивают их: небось отгуляют свое и вернутся восвояси…"
Олексан распахнул дверь коровника. Из темноты на него двинулась большая, неясная туша. Вполголоса ругнувшись, Олексан успел отскочить в сторону. Мимо него, с чавканьем, выволакивая ноги из густой грязи, грузно прошла чья-то незнакомая корова. Олексан снова чиркнул спичкой, — при неярком, дрожащем свете успел приметить белую залысину на лбу животного и косой надрез-метку на правом ухе. Метка эта показалась ему странно знакомой. "Постой, постой, да ведь это… где я ее видел? — забормотал он, торопливо нащупывая новую спичку. — Это же телка Глашиного отца, ихняя метка!" Спичка дрожала в его руках, когда он приблизился к телке. Сомнений не оставалось: это была телка тестя. В Акагурте, он это знал наверняка, ни у кого не было такой метки, а эту он запомнил. В прошлом году, когда тесть подарил им на день рождения Глаши месячного ягненка, у того на кончике розового ушка тоже красовалась самсоновская метка — косой надрез ножницами…