Олексан редко бывал дома, разъезжал по бригадам, иногда оставался там на ночевку. После ухода Глаши мать слегла. Олексан был в отчаянии: его ждут к машинам, а он должен сидеть возле больной. Спасибо, выручила тетя Марья: узнав о болезни Зои, она сама вызвалась помочь — присматривать за матерью и ходить за скотиной. Будь это раньше, Зоя близко не подпустила бы чужого человека к своему хозяйству, но теперь она ко всему оставалась равнодушной. Марья жалостливо посматривала на больную и вздыхала:
— Не повезло тебе, соседка… Ишь, даже с лица изменилась, краше в гроб кладут. Сказать Олексану, он тебя живо на лошади доставит в Акташ, врачам покажет. А так что толку лежать?
Зоя слабым голосом отвечала:
— Вроде и не болит нигде, только под сердцем колет и сил нисколько нет… В груди давит. В Акташ не поеду. Коли помирать, так в своем доме…
— Господи, не говорила б этих слов! Отступится хворь, снова на ноги встанешь. И Глаша вернется, вот увидишь. Чай, опомнится, не век ей бегать от живого-то мужа!
В ответ Зоя отрешенно махала рукой:
— Пусть живут, как сами знают….
Олексан пытался уговорить мать поехать в больницу, но она упрямо отвернулась лицом к стене:
— Спасибо, сынок, хоть теперь заботишься о матери. Поумнел ты… Пока была здорова, что-то не слыхивала от тебя добрых слов. После схватишься по матери, да поздно…
— Мама, зачем ты это говоришь? — проговорил Олексан. — Разве я обижаю тебя? А если когда ненароком и обидел, так ведь не со зла! Может, попрекаешь, что с Глашей у нас так получилось? Пойми, мама, больше-то она сама виновата!
— Своим умом начал жить, а оно и не вышло. Вкривь да вкось пошла она, твоя жизнь… Вот останешься один, и отцовский дом по ветру пустишь… Не хозяин ты…
Олексан отходил от матери подавленный, принимался бесцельно вышагивать из угла в угол. На глаза ему попадались то бутылочка из-под одеколона, то забытая впопыхах шпилька для волос. Вещи, словно живые, тоже способны наносить человеку невыносимую боль. Не в силах оставаться дома, Олексан уходил в огород, но и здесь все напоминало о Глаше: грядки, вскопанные ее руками, кустики помидоров, высаженные и аккуратно подвязанные ею… Тогда Олексан уходил к людям, к машинам. В работе он понемногу забывался, гнетущая тяжесть на душе проходила.
Несколько раз он порывался ехать в Бигру, но каждый раз его останавливала мысль: "Нет, она должна вернуться сама! Она должна сама понять свою ошибку!
Иначе она после может сказать: я не хотела возвращаться к тебе, ты сам силком вернул меня… Нет, пусть она сама решит, с кем ей жить, пусть решит своим сердцем, кто прав: Олексан или ее отец!"
Акагуртские женщины охочи молоть языками всякую ерунду. Теперь для их языков нашлось новое мелево. Собравшись у колодца, обсуждали новость: жена Олексана Кабышева, беременная, ушла от мужа, живет у отца. Гадали по-всякому: одна утверждала, что Глаша ушла сама, другая высказывала свое, будто Олексан сам выгнал жену из дома, а третья со знанием дела толковала, что Глаша с Зоей не поладили между собой… Наконец самая бойкая и языкастая из них — жена тракториста Самарова Очея — Сандра, под предлогом попросить закваски, побывала в доме Кабышевых и, вернувшись к колодцу, взахлеб рассказывала:
— Зашла я, значит, к ним, поздоровалась как надо, а там вроде никого. Прошла на женскую половину, а там — батюшки мои! — тетя Зоя Как есть мертвая лежит. Сама из виду страшная, худющая, в чем только душа теплится! Уж так мне страшно сделалось, хотела обратно выбежать, а она задвигалась, зашевелилась и говорит: "Глаша, ты вернулась? Осто, слава богу…" А я говорю: "Нет, тетя Зоя, это я, Сандра, хотела у вас закваски попросить". Господи, до смерти не забуду, как она на меня посмотрела, да как захрипит! Уходи, говорит, сию минуту, покоя от вас нет, шайтаново семя, чтоб вас нечистая сила трижды свернула… С места мне не сойти, если не слышала своими ушами! Не помню, как оттуда убежала.
Женщины ахают, всплескивают руками и придвигаются ближе к Сандре, высвобождая из-под платков уши: важно не пропустить новость и затем разнести по другим колодцам… А Сандра, видя такое к себе внимание, принялась выдумывать новые подробности. Никто не заметил, как к колодцу с ведрами подошла тетя Марья.
— Стыда у тебя нет, рассказываешь побасенки о чужом горе, — сердито оборвала она Сандру. — А вы, бабы, тоже уши развесили! Вам бы только языками трепаться!