Между тем Ваське Лешаку, видимо, надоело молча смотреть со стороны на их работу, и он снова принялся донимать Очея. Поманив к себе, он согнутым пальцем постучал по лбу Очея.
— Скажи мне, будь добр, что у тебя в этом чугунке?
Очей пытался отстраниться от въедливого собеседника, но Васька не отставал:
— Нет, нет, ты погоди, не стесняйся, я ведь не собираюсь с тобой целоваться! Значит, не знаешь? Тогда я объясню тебе: у тебя в мозгах, Очей, завелся жировик. Ах, ты не знаешь, что это такое? Очень просто: поначалу в голове у человека заводится маленький червячок, не больше конопляного зернышка. А с течением времени этот вредный червячок весь мозг превращает в кусок самого обыкновенного жира.
Очей никак не возьмет в толк, попусту треплется Лешак или в самом деле у него столь обширные познания в медицине. А Лешак с невозмутимым видом продолжал:
— Ты, смотри, Очей, остерегайся, чтоб всю семью не заразить. С женой лучше всего спи врозь… Тебя, возможно, еще удастся вылечить, потому как ты не совсем пропащий. Бывает хуже! Мне довелось видеть одного такого. Так он уже не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Целыми днями сидел на постели и жрать просил. И жадность — она тоже от этой болезни. Я замечаю, у тебя уже есть симптомы. К примеру, сегодня просил я тебя съездить за механиком, а ты мне что ответил? Дескать, ради колхозных интересов тебе не резон трепать личный мотоцикл, так? Во, ведь это он и есть! Жировик тебя мутит!
Лишь теперь до Очея дошло, куда гнул Лешак. Он вывернулся из Васькиных рук и слезливо стал оправдываться:
— Отстань от меня, нет во мне никакой болезни… И до мотоцикла тебе тоже нет никакого дела, я его для своих нужд купил…
Но Ваське уже надоело прорабатывать Очея, он улегся на кучу соломы и принялся насвистывать. Долго нежиться ему не пришлось: стреляя в небо серыми кольцами дыма, отчаянно затарахтел комбайновый мотор. Сквозь шум послышался голос Олексана "Очей, заводи трактор!". Дарья уже успела взобраться на мостик и, ожидая, когда двинется трактор, стояла, нетерпеливо вцепившись в рогатый штурвал и ругая про себя неповоротливого напарника. Спустя несколько минут ожил и гусеничный ДТ-54. Олексан махнул рукой и грузный, неповоротливый "Коммунар", подминая под себя четырехметровую полосу ржи, медленно двинулся за трактором.
Васька Лешак подошел к Олексану и покровительственно похвалил:
— Оказывается, в школе механиков ты не зря переводил казенный хлеб! Страсть как уважаю людей, понимающих толк в технике! Это я тебе говорю не в порядке культа твоей личности. Ну, я поехал за комбайном, на том углу загона они будут разгружаться. Пока!
Усаживаясь в кабину, он посмотрел в противоположную сторону и присвистнул:
— Фюить, вот мчится тройка почтовая! Олексан, видишь, там кто-то шпарит сюда на лошади? Не иначе, как опять за тобой, аварию где-нибудь устранять.
Олексан взглянул в ту сторону, куда указывал шофер. Нахлестывая лошадь вожжами, кто-то во весь опор направлялся к ним на запряженной телеге. Он был еще метрах в трехстах, а Васька Лешак своими острыми глазами уже распознал его:
— Эге, так это ж тесть твой! Я теперь его с завязанными глазами за три километра узнаю!
Глаша! Глаша! Олексан не мог сделать и шага навстречу. Тревога сковала тело.
Подъехав вплотную, Самсонов остановил взмыленную лошадь, кинув в сторону вожжи, соскочил с телеги. Дрожащими губами проговорил:
— Глаша помирает… До срока началось… За тобой послала…
Олексан рванулся к тестю, сгреб за ворот.
— Довел, до убийства довел, а?
Лицо у Самсонова стало красным, глаза выкатились. К Олексану подскочил Вася, повиснув на его руке, оттолкнул к машине.
— Брось, Олексан! Брось! С родней успеешь рассчитаться. Там человек помирает!..
Силком затолкав Олексана в кабину, Вася с места включил вторую, затем третью скорость, и, подскакивая на прошлогодних бороздах, машина прямиком через поле рванулась в сторону Бигры.
В самом конце больничного коридора отгорожена небольшая комнатушка, где родственники больных ожидают свидания со своими. Комнату так и называют — "ожидалка", в ней из мебели стоят всего-навсего две некрашеные деревянные скамейки со спинками и низенький столик. В "ожидалке" даже нет окна, свет сюда проникает через застекленную дверь, ведущую в коридор. Во всем больничном корпусе это, пожалуй, самый неуютный уголок. Воздух здесь тяжелый, пропитан запахами всевозможных лекарств, оттого даже здоровый человек, посидев в "ожидалке" час-другой, начинает чувствовать себя больным. К тому же через стеклянную дверь видно, как сестры торопливо снуют по коридору. Завидев белый халат, ожидающий всякий раз вздрагивает: "Наверно, ко мне! С худой или доброй вестью?" Но сестра проходит дальше, у нее свои дела. Прислушиваясь к голосам из коридора, человек с непривычки даже не верит своим ушам: собравшись в кучку, сестры смеются и болтают всякий вздор, в то время как в соседней палате женщина протяжно стонет: "Ой, господи-и, не могу-у…"