Во дворе залаяла собака, Глаша посмотрела в окно, сердце ее забилось радостно и вместе с тем обеспокоенно: перед воротами, боязливо поглядывая на собаку, стояла ее мать. В стареньком зипуне, с палкой в руке, она казалась жалкой и несчастной, точно нищенка… Глаша в одном платье выбежала навстречу матери, обняла ее: "Ой, мама, как давно я "не видела тебя!" Авдотья, словно засмущавшись перед родной дочерью, жалобно улыбнулась: "Не удивляйся, доченька… изболелась вся за вас, вот и пришла. Сами вы теперь у нас не бываете…" Глаша взяла мать за руку и повела в дом. Авдотья сначала ни за что не соглашалась пройти к столу, несмело топталась у порога: "Ноги у меня грязные, наслежу у вас, а потом убирать…" Глаше самой пришлось снять с нее зипун:
— Привыкла дома так жить, скоро шагу ступить забоишься… Проходи, мама, к столу, я сейчас самовар поставлю. Ты на чем приехала? Пешком? Ой, в такую даль!
— А я ничего, доченька, не устала. С полдороги председатель на своей машине подвез. Не хотела садиться, а он не отстает, уговорил меня…
Обе замолчали. И мать и дочь чувствовали, что им многое нужно сказать друг другу, но ни та, ни другая не решались.
— Сватья все еще хворает?
— Даже не встает… Сейчас уснула. Олексан привозил врача из Акташской больницы, дали ей для сна какого-то лекарства.
— Бедная сватья, долго мучается… Не удалась вам жизнь в последнее время, доченька, беда за бедой к вам стучится…
Глаша опустила глаза, низко наклонила голову: может, мать не хотела того, но ненароком задела самое больное место. Но поднимая лица, она медленно покачала головой:
— Не надо об этом, мама… У меня и без того сердце иссохло! Видно, таким счастьем наделила ты меня при рождении…
У Авдотьи на глаза навернулись слезы, украдкой смахнула их уголком платка, примирительно вздохнула:
— Что поделаешь, доченька, раз такая судьба выпала. Потерпи уж… Может, все уладится, бог даст, и ребенок еще будет. Не дай горю сложить себя, потерпи, доченька… А с Олексаном как у вас?
Глаша неприметно улыбнулась:
— Он очень добрый и ласковый со мной, мама. Хоть бы одно слово сказал в упрек! Он меня не обижает, жалеет…
— Слава богу… Он и раньше мене по сердцу был. Глядя на зятя, радовалась, что муж тебе достался хороший, самостоятельный. Только с твоим отцом они что-то не поладили. Отец-то твой, сама знаешь, характерный, хочет, чтоб все было по нему. Он и раньше трудный был, а нынче и вовсе с ума свихнулся, не подступиться к нему ни с какой стороны… Корит и бранит меня, будто еду я от него припрятываю. Господи, говорю, неужто думаешь, что я раздаю кому или торгую? Теперь всю еду под замком держит, зайдешь к нам домой, так даже сухой корочки на столе не увидишь… Приданое твое тоже под замок упрятал, пока, говорит, сама не вернется, ни единой тряпочки обратно не дам. Совсем ума лишился… Не отпускал меня к вам, я тайком пришла, потому и без гостинцев, с пустыми руками явилась, уж ты на меня, доченька, не обижайся за это…
Воцарилось долгое молчание. Авдотья теребила пальцами невидимую ниточку, вздыхала о чем-то своем. Наконец она украдкой взглянула на дочь и нерешительно проговорила:
— Как же вы спите-то без перины, доченька? От людей неудобно, да и самим ведь неловко так… Может, поговоришь с отцом по-хорошему, сердце у него и отойдет? Поругать он поругает, да ведь ругань-то можно снести, перетерпеть, а без вещей как жить?
Глаша покачала головой:
— Нет, мама, не хочу из-за пуховой перины становиться перед ним на колени. Олексану, если узнает об этом, очень не понравится… Не любит он унижаться перед другими. Пусть уж отец, если желает, спит на моей перине или держит взаперти под замком, а с поклоном к нему не пойду! Хватит, один раз ошиблась! — Голос Глаши стал жестче, она нервным движением поправила волосы. — Теперь ругаю себя, что послушалась его, словно овечка на привязи, пошла за ним. А приданное… что ж, мы с Олексаном не безрукие, как-нибудь наживем.
Авдотья вздохнула и закивала:
— Верно, доченька. Оно так, у грамотных людей и одежка и хозяйство — в голове. Как знаешь, тебе виднее… Пойду, доченька, время позднее. Хотелось и со сватьей поговорить…
Глаша просила мать остаться на ночь, но та испуганно замахала рукой: "Что ты, доченька, если отец узнает! Приду как-нибудь в другой раз…"
Проводив мать за ворота, Глаша вернулась в дом. Она не видела, как мать, опираясь на палку, уходила все дальше и дальше, часто оглядывалась на ходу.