— Было дело, — глухо произнес он. — Хотел он овец своих припрятать у нас в хлеву. С матерью сговорились, она еще жива была… Меня они не спрашивали, а я, как узнал о таком деле, среди ночи выгнал его скотину на улицу… После того рассорились мы, он Глашу увез к себе. Ее-то я привез обратно, а ему сказал, чтоб дорогу к нам забыл. И ногу он тоже через свою жадность потерял, вы же знаете… Готов копейку надвое распилить, чтоб две стало! — Он оглянулся в сторону двери, где на кровати по-прежнему негромко всхрапывала Глаша, и, понизив голос, продолжал: — Жалко вот ее… Мы бы могли с ней хорошую жизнь наладить, а тут, точно вьюн собачий, тянется к тебе родня, того и гляди до горла доберутся. У них законы свои: если не согласен с нами, значит, плохой ты зятек, пропадет наша дочка за таким… Надоело все это, к чертовой матери! Глашу жалко, а то бросил бы все…
Склонив голову набок, Кудрин слушал Олексана, удивляясь про себя: "Бывает, из него клещами слова не выжмешь, а тут соскочил с предохранителя. А ведь все молчал, носил в себе…"
— От людей все равно никуда не скроешься, — вздохнул Харитон, застегиваясь на пуговицы. — Везде люди, и нам с тобой жить с ними. Выбор один: или ты на сторону своей родни перекинешься, или мы их научим жить по-нашему. Не могут, так научим, не хотят — тогда заставим. А третьего пути нет. Что толку, если будешь кружить на месте, точно сухая щепка в запруде? Рано или поздно паводком снесет…
— Это верно, — не сразу откликнулся Олексан. — На выучку к ним я не пойду. Только временами не по себе мне становится, опоры под собой не чую…
— В таких случаях ты с людьми советуйся. Плохого не посоветуют, хороших людей на земле больше.
Кудрин собрался уходить. Пожимая руку Олексана, стараясь как-то сгладить впечатление от трудного для обоих разговора, Кудрин дружески потрепал Олексана по плечу:
— Ну, ты не очень расклеивайся, что было, то сплыло. Мне сегодня один умный человек посоветовал держаться своей линии, вот и я тебе того же пожелаю. Да, чуть не забыл: заходил в больницу. Василий тебе привет передает. Скоро выпишется.
— Спасибо, — коротко кивнул Олексан. О тесте он не спросил, Кудрин тоже смекнул и промолчал.
— Разбередил я тебя, Олексан, своим разговором. Ну, извини, значит, так надо было. До свиданья!
Проводив председателя, Олексан вернулся в дом. Сквозь замерзшие окна донесся глухой звук удара, снаружи загудели провода: это Кудрин, разворачивая кошевку, в темноте задел за телеграфный столб. Затем все стихло. Олексан неслышно прошелся по одной половице взад-вперед, задержался возле Глаши. Она так и не проснулась. Сегодня, вернувшись из школы, она сообщила, что в сельмаг привезли очень красивый гардероб с зеркалом и выдвижным ящиком для белья. "Знаешь, Олексан, — сказала она, — я даже смерила его в магазине, он как раз поместится вот здесь, в простенке между окнами. Пока другие не забрали… И недорогой совсем…" Очексан понял: нужны деньги. После болезни она еще не успела получить зарплату, а на те деньги, что у нее были отложены на книжке, купила меховое пальто, тоже очень красивое, и ни у кого из акагуртских учителей такого еще не было. Но чем он мог помочь eft? Ведь она знает, он предупреждал ее, что перешел на другую работу и на первых порах будет зарабатывать мало. Вот если дела в комплексном звене пойдут на лад, тогда другое дело.
Провожая председателя, Олексан подумал о том, что можно попросить денег авансом, пожалуй, Кудрин ему сейчас не отказал бы. Ну да, Кудрин не отказал бы… Но у Олексана язык не повернулся просить об этом. Не стоит, решил он, беспокоить председателя по таким пустякам. Жили же они до сих пор без гардероба, обходились без него, потерпят еще. Сколько? А сколько нужно. Лишь бы Глаша поняла это!..
Подмечено издавна: год с годом не бывают схожи. Ака-гуртские старики рассказывают, что в их пору и погода стояла иная: летом жарища несказанная, а зимой трескучие морозы, на деревьях аж кора лопалась. Даже весной ударяли такие утренники, что по звонкому насту обучали жеребят стригунков ходить в упряжи. Кто их знает, стариков, может, и прибавляют малость, поди, проверь их…
Весна в этом году в Акагурт пришла необычайно рано. У стариков опять же свои приметы: "На Евдокию пора высевать семена огурцов на рассаду, а в день Благовещенья грешно даже полешко поднять, в этот день и птицы гнезда не вьют…" А у молодежи, поди ж ты, свои приметы времени: к концу марта надо справиться с ремонтом машин, а в апреле начнется культивация. Вот и поговори с нынешней молодежью! И деды и внуки в одной деревне живут, одну землю топчут, а на разных языках рассуждают. Парень сидит за рулем трактора, попробуй, спроси у него, кто была такая Евдокия, так он тебе в лицо рассмеется. Потому и горестно вздыхают порой акагуртские старики: "Охо-хо, мы помрем, и все стародавние праздники забудутся…"