Вдруг где-то за селом блеснул огонек, и у старика отлегло от сердца.
-- Бог не без милости, подумал он, сем ко еще попытаюсь. Он прищелкнул языком, тронул возжами, и добрый конь повез его шибкой рысью.
Огонек светился в избушке за околицей; вот он становится все виднее, все больше, вот наконец, освещенное красным светом, обрисовалось окно. Илья Василич выпрыгнул из саней, постучался с замиранием сердца: -- Что-то будет? думал он, ну, если и тут не пустят! ..
Окно отворилось и через него просунулась голова мужика.
-- Чего вам?
-- Сбился с дороги, родимый! впусти ради Христа обогреться; нигде не пускают, не умирать же мне, как собаке, без помощи христианской!
-- Пустил бы, видит Бог, пустил, и старостиных розог не побоялся бы! да вишь, баба-то моя лежит на сносях.
-- Пусти проезжего, Ванюха! послышался из избы слабый женский голос, -- убережем его, голубчика, от холодной смерти.... авось, Бог даст, Господь приведет мне скорее разрешиться.
-- Ну, ин войдите! сказал мужик, затворил окно и пошел отворять ворота.
Скоро Илья Василич, в радости душевной, очутился в теплой, курной избушке. В углу, у темных образов, ярко теплилась свеча, а под образами, на лавке, лежала женщина и тихо стонала и жаловалась.
-- Вот честной господин! сказал хозяин гостю, указывая на жену, -- еще вчера начала мучиться, а все Бог еще не посылает разрешения.
-- А вы одни тут живете? спросил Илья Василич, отогревая у горячей печки окоченевшие пальцы.
-- Одни, родимый! стариков давно Бог прибрал, а нам Господь не давал детей, в первый раз тяжела. Да соловья баснями не кормят, прибавил хозяин, здоровый и веселый мужик. Чай, с дорожки проголодались, не хотите ли щец горячих? только не взыщите: сам состряпал, а ведь это дело бабье.
И за горячими щами отогрелся старик; а родильница все охала, все стонала и вдруг принялась выть.
-- Ох! родные мои! кричала она, - подходит мой последний час! ох! за бабушкой бы за Акулиной.
-- А далеко? спросил Илья Василич, вставая из-за стола и крестясь на образа.
-- Рукой подать, по ту сторону речки, отвечал хозяин.
-- Так я мигом за ней скатаю, сказал Илья Василич, кстати лошадку я еще не отпрягал, а ты оставайся с хозяйкой.
-- Спасибо, родимый! спасибо! да на лошадке-то не споро тебе ехать будет: надо с версту объезжать, того и гляди опять с дороги собьешься, а ты лучше ступай пешком, да захвати с собой салазки, что в сенцах стоят, да на них бабушку-то и вези сюда, я ее и вчера так возил; а пешком она не дойдет, ведь она у нас старая, престарая: лет за сто будет.
Хозяин проводил за ворота Илью Василича с салазками; смотрят: метели как не бывало, на небе звезды и светло, и тихо.
Избушка стояла на самом краю берега небольшой реки, а за ней чернелась другая избушка. Вот и Акулинина изба, сказал, указывая на нее, хозяин-только, родимый, иди, да оглядывайся: в речке прорубей и родников много.
Илья Василич долго стучался в окно бабушкиной избушки (уж такова нынче видно судьба моя, думал он), но наконец ему отворили; с помощью заспанной девочки, которая одна жила со старухой, он зажег лучину, уложил бабушку в салазки и, влача их за собой, пустился в обратный путь. Спуск к речке был крут и скользок: вьюга смела с него снег; Илья Василич оступился, выпустил салазки из рук и быстро съехал вниз; за ним скатились салазки с бабкой!... и прямо рухнулись в прорубь. Встал старик, огляделся кругом.... ни салазок, ни старухи....
Еще не светало, а Илья Василич успел уже отъехать от незнакомого села верст за сорок.
-- Поди, ищи, догоняй меня! думал он, погоняя рыжую,-- а добрый конь! ведь верст 60 сделал не кормя! И когда я его потихоньку выводил за ворота, даже не заржал, бестия! да и то сказать, никакого бы черта не услыхал хозяин: бедная баба выла так, что хоть святых из избы вон неси.
Нагнал Илья Василич обоз, приехал домой, отдал отцу моему деньги, сдал счеты и в тот же день занемог. Он был не долго болен, но, когда воротился служить, его узнать было трудно; и побледнел-то он, и похудел, и сгорбился, и руки трясутся.
-- Что с тобой, Илья? спросил его отец, -- ты сам на себя не похож.
-- А вот, батюшка Павел Матвеевич, пожалуйте-ко в кабинет, все узнаете; перед вами, как перед Господом Богом, ничего не утаю.
Войдя за барином в кабинет, Илья Василич запер двери на ключ. Я подошел подслушать: рыдает старый слуга, да так жалостно, что меня самого разбирало заплакать. Отец вышел из кабинета с строгим и задумчивым лицом, приказал закладывать сани и через полчаса они с Ильей Василичем были уже в нашем уездном городе, у судьи.
Тогда судьей у нас служил отставной кирасирский ротмистр, Павел Ефимович Х., человек добрейший, благороднейший и такого проницательного ума, что утвердительно можно сказать: сам Бог создал его для судейской должности. Пока отец мой рассказывал ему несчастное приключение с Ильею Василичем, старик все время стоял на коленях и слушал, поникнув седой головой. Судья призадумался.