-- Надо справиться с законом, сказал он наконец, -- наш первый дёвуар. (Павел Ефимович был с войском в Париже и любил иногда пощеголять Французским словцом.)
Справились с законом: оказалось, что Илью Василича за неумышленное преступление следует отдать на год на покаяние в монастырь.
-- Ну, один год куда ни шел! сказал добрый судья, да мы напишем от себя губернатору и председателю уголовной палаты, я ведь с ними служил во время Сно, и мы постараемся убавить ла портьон де медecин. (Так он наказывал наказание.) А пока я отдам старика к вам, Павел Матвеевич, на поруки, не в острог же его сажать.
-- В острог, батюшка Павел Ефимович, в острог, с каторжниками! возразил Илья Василич, -- там мне, убийце, подобает сидеть.
-- Какой ты убийца, старый ты хрен? сказал ему, улыбнувшись, судья, -- пойми ты меня; ведь ты и не думал топить старуху? ведь она сама попала в прорубь?
-- Не сама, батюшка: без меня окаянного, без моей оплошности она и теперь бы жила.
И сколько отец мой и судья ни упрашивали, сколько ни уговаривали старика, он поставил на своем, и его отвели в острог.
Павел Ефимович немедленно занялся решением дела; собственное признание Ильи Василича делало всякое следствие лишним, и на другой же день отправился в губернский город Р. нарочный с бумагами и письмами судьи к губернатору и председателю. А пока, каждый день добрейший Павел Ефимович посылал старику с своего стола подачку, но он не принимал ее и ел вместе с товарищами своего заключения. Недели через две из Р. пришло окончательное решение дела: во внимание собственного признания, чистосердечного раскаяния и, до невольного преступления, честной и безукоризненной жизни, Илью Васильевича, вместо года, отдать на покаяние в монастырь только на полгода.
Илья Василич вышел из острога и прямо поступил на искус в Спасский монастырь, чтС в нашем уездном городе. Тут старик усердно молился Богу, постился, по собственному желанию исполнял все труднейшие работы и ни разу не выходил за монастырские ворота. Когда миновало время искуса, он удостоился причаститься Святых Таин и тот час после обедни пришел к нам и принес просвиру, вынутую за мое здравие, а мы все бросились к нему на встречу и начали обнимать его.
На Илье Василиче, вместо серой ливреи, в которой я привык его видеть с тех пор, как себя помнил, была длинная, перетянутая ремнями, черная ряса, на голове послушничья шапка, а седые, как лунь, волосы его отросли до плеч.
Войдя в залу и помолясь на висевшую в углу святую раковину, которую принес нам из Вифлеема благочестивый паломник, Илья Василич сказал моему отцу, и голос его дрожал; видно было, что старый слуга сдерживал слезы:
-- Павел Матвеевич! я к вам с просьбою.
-- Говори, сделай милость.
-- Пожалуйте мне отпускную.
-- Зачем тебе отпускная? с удивлением спросил мой отец.
-- Без отпускной в иноки не принимают.
-- Да полно, братец!... начал было отец.
-- Не долго пожить мне осталось, перебил его Илья Василич, следует последние дни провести в покаянии: вспомните, родные мои! какой у меня страшный грех на душе: ведь я убийца! И старик зарыдал.
-- Послушай, Илья Василич, строго сказал мой отец, закон писали люди поумнее нас с тобой; если закон решил, что будет с тебя твоего покаяния, то ты теперь прав и перед Богом, и перед людьми.
Старик молча покачал головою.
Года через полтора Илья Василич имел счастие удостоиться посвящения в иноческий чин и, несколько дней спустя, он скончался.
Мы все были у него на погребеньи. От роду, да и после того, никогда я не видал того спокойствия, той кротости, того блаженства, которыми дышало благообразное лице усопшего.
"Русская Беседа", 1856 г., No 2.