Четвёртый Барин сидел на кане после массажа и старался отдышаться. Скрипнули ворота, и он понял, что урождённая Ван полила цветы и ушла. Не успел он поднести ко рту свежезаваренный чай, как явился Длинношеий У. Руки Четвёртого Барина дрожали, когда он отпивал чай:
— Постарел я за эти несколько дней.
— Как можно, чтобы ты постарел, Четвёртый Барин, — хихикнул У.
Но тот покачал головой:
— Постарел, постарел. Руки дрожат, дышать нечем, пульс, похоже, тоже ни к чёрту.
— Нужно за Го Юнем послать, — всмотрелся в его лицо У.
Четвёртый Барин кашлянул и отодвинул чашку:
— Скажи Эр Хуаю, пусть подстрелит пару голубей, хочу сделать тушёных голубей с корицей.
Длинношеий У кивнул, а про себя задумался: видать, и впрямь постарел Четвёртый Барин — сколько он его знает, очень редко Чжан Бин так вздыхал. Однажды он видел Четвёртого Барина в сумерках на кладбище, где тот расхаживал туда-сюда перед свежей могилой Чжао Додо, а потом сжёг несколько листов жёлтой бумаги. В тот вечер Длинношеему У и вправду показалось, что Чжан Бин постарел. Он добавил воды в чайник, подобрал рукава и уселся на кан. Оба сидели молча. Тут ворота скрипнули, щёки Четвёртого Барина задрожали, чашка выпала из рук и разбилась.
— Пришёл человек из семьи Суй, — пробормотал он.
Длинношеий У выглянул в окно и увидел, что это и вправду Ханьчжан. Посмотрев на Четвёртого Барина, он бросил: «Я в пристройку» — и вышел.
Ханьчжан стояла в дверях, тяжело дыша, словно после долгого бега, и не отрывала глаз от Чжао Бина, с неё градом катил пот. Четвёртый Барин по-прежнему недвижно сидел, скрестив ноги, на кане.
— Я жду того «исхода», — проговорил он, опустив голову.
Тело Ханьчжан отделилось от дверного проёма. Будто пытаясь что-то поймать, она осторожно сделала несколько шагов вперёд и оперлась о край кана. Им было слышно дыхание друг друга. Четвёртый Барин резко поднял на Ханьчжан большое широкое лицо. Они посмотрели друг другу в глаза. Вздохнув, Четвёртый Барин подвинул в её сторону чашку с холодным чаем. Она следила за движением его руки, а потом, склонившись, схватила эту большую жирную руку и принялась выворачивать её и раздирать ногтями. Что-то выкрикивая, она упала на его тело и добралась ногтями до шеи. Четвёртый Барин мотал головой, покачивался, но оставался в прежнем положении, скрестив ноги, и его большущая задница не сдвинулась ни на цунь. Ханьчжан разодрала на нём одежду, её ногти вонзились ему в грудь. Его ноздри раздувались, с шумом выпуская воздух, и в конце концов он не выдержал — от его удара Ханьчжан отлетела в дальний угол комнаты. Когда она встала, из уголков рта струилась кровь, но она снова рванулась вперёд.
— Наверное, слишком сильно тебя ударил, — извиняющимся тоном произнёс Четвёртый Барин. Не успел он закончить, как Ханьчжан вытащила из-под одежды ножницы и, ткнув, попала ему в нижнюю часть живота.
Кровь брызнула ей на руки, будто их обожгло кипятком. С криком она отдёрнула руки, а ножницы остались торчать в животе.
Четвёртый Барин откинулся на одеяла, не сводя глаз с Ханьчжан, сначала выпятил губы, потом прикусил их:
— Быстрее проверни ими, проверни немного… И мне конец. Действуй, быстрее… — Ханьчжан попятилась, мотая головой. Откинувшись навзничь и прерывисто дыша, Четвёртый Барин проговорил: — Эхма! Ты же, в конце концов, ещё ребёнок… кишка тонка. Я-то мог бы тебя двумя пальцами… раздавить! Но я не в силах. Слишком много… я нанёс семье Суй. Думаю, я заслужил этот… исход! — Он говорил, а торчащие из живота ножницы подрагивали, кровь текла всё сильнее. Цветом она стала напоминать соевый соус.
Ханьчжан взвизгнула, потом закричала, спрыгнула с кана и, толкнув дверь, выбежала на улицу.
Из пристройки примчался Длинношеий У и, увидев на полу кровь, зашёлся в паническом крике:
— Убийство! Убийство! Держите её! Четвёртого Барина убили!
На улице стал быстро собираться народ. Крики «Убийство!» продолжались довольно долго, пока не разобрались, что Ханьчжан из семьи Суй пырнула ножницами Четвёртого Барина. Несколько дюжих мужчин из семьи Чжао завернули Четвёртого Барина в простыню и поспешили в городскую больницу. Тем временем прибежал народ с фабрики. Добравшись до главной улицы, Суй Баопу и Ли Чжичан увидели, как сторож Эр Хуай стреляет в воздух, чтобы сдержать напирающую толпу. Баопу энергично расталкивал всех, не слушая ругани Эр Хуая, который снова выстрелил в воздух. Мечась в разные стороны, Баопу звал Ханьчжан, но она бесследно исчезла. Стало темнеть, вечерняя заря залила улицы и проулки красным. Везде слышались крики, ругань, людская волна устремлялась то на восток, то на запад. Ополченцы, затянутые ремнями с патронами, блокировали все выходы.