Лунной ночью она сидела у окна и смотрела на окутанный туманом двор. Иногда, видя, как там прохаживается Баопу, она думала, что он, возможно, знает про её обстоятельства, день и ночь переживает за неё. Но зайти к нему не смела. Спокойно лежала на кане, а сердце разрывала невыносимая боль. Хотелось запереться и никого больше не видеть. Выходя с сушилки, она, бывало, оглядывалась по сторонам, и ей казалось, что идти некуда, кроме как к Четвёртому Барину. Он был не только злой демон, но и мужчина. Здоровый и коренастый, мощная шея, большие ручищи, даже огромные ягодицы — во всём этом проявлялась непреодолимая мужская привлекательность. Обладая безграничной силой духа и непринуждёнными манерами, он забавлялся с Ханьчжан, как хотел. Она безмолвно проводила время у себя в каморке, но чего только не испытывала в душе — и унижение, и жажду, и тоску, и ненависть, и сострадание, и злость, и страстное желание — самые разные чувства терзали её, как ножом. Четвёртый Барин опустошил её, от неё почти ничего не осталось, лишь жалкая похоть. Она оставила семье Суй самый позорный долг, при одной мысли об этом не знаешь куда деваться. Стиснув зубы, чего-то ждала, но чего — сама не понимала. Однажды её так и подмывало пойти к Четвёртому Барину, но она лишь походила по каморке и так и не вышла. Словно искавший что-то взгляд Ханьчжан наткнулся на ножницы: она пользовалась ими, когда плела жгуты из соломы. Глаза загорелись, она схватила их, холодные как лёд. Вскрикнула и уронила на пол. Но подбирать не стала, пристально посмотрела на них и вышла. Но с этого момента поняла, чего ждала: убить этого патриарха семьи Чжао!.. Мысль засела так, что избавиться от неё было непросто. Несколько раз она брала ножницы в руки, но перед выходом из дома разжимала руки и роняла их на пол.
Прихлёбывая вино, Четвёртый Барин внимательно смотрел на неё своими большими глазами:
— Знаю, что у тебя на уме. Исход близок…
Ханьчжан невольно вздрогнула. «Эта тёмная ночь! — пробормотала она про себя. — Эта… ночь!» И тут ей подумалось: а может, под «исходом» он имеет в виду что-то другое? Или ещё не догадался? И она спросила:
— Что значит… этот «исход»?
Четвёртый Барин обхватил себя руками и странно съёжился:
— Это значит, что ты убьёшь меня.
С воплем она уронила голову на стол и разрыдалась, катаясь головой по лежащим на столе рукам, всё тело содрогалось, плечи ходили ходуном.
— Малышка Чжанцзы… — только и вымолвил, глядя на неё, Четвёртый Барин.
«Всё кончено, — твердила она про себя. — Всё кончено, он всё знает, всё продумал наперёд…» — и рыдала всё громче, оплакивая себя, оплакивая всю семью Суй. Своими рыданиями она словно хотела обрушить весь этот дом. Из внешней пристройки прибежал всполошившийся Бо У, заглянул в окно и тут же втянул голову обратно. Сотрясавшаяся в рыданиях Ханьчжан соскользнула со столика на кан. Волосы намокли от слёз, они исчертили полосками белое прозрачное лицо, стекали на нежную шею.
Четвёртый Барин сначала сидел выпрямившись, но в конце концов не выдержал, наклонился и обнял её. Человек уже немолодой, он смотрел, свесив голову, на холодное, как лёд, умытое слезами прекрасное личико и раз за разом вздыхал. Утирал ей слезы мясистыми пальцами и каждый раз вытирал их об одежду. Потом она вдруг перестала плакать.
— Эх, дитя моё, — неторопливо начал Четвёртый Барин. — Названый отец знает, о чём ты плачешь. Ты плачешь внешне, а я плачу внутри. Плачу об этом исходе. Я ждал его, ждал немало лет. И знаю, что для меня он будет лишь такой. Вспоминаю тебя в прошлом, когда тебе было восемнадцать, ты была просто очаровательна. Мне тоже было чуть за сорок, в самом расцвете сил. Много чего было тогда неподобающего, но в целом инь и ян сочетались, всё по законам природы. Потом я становился всё старше, не успел оглянуться — уже шестьдесят, продолжать так не годится. Это уже сверх всякой меры, нарушение установлений. Как сказал Конфуций, «следовать желаниям сердца и не нарушать ритуала». Такая вот истина. Странное дело, но в свои почтенные годы я не ослабел, я полон жизненных сил и хорош как мужчина. Разве может тут быть хороший исход? Но жаловаться мне не на что. Я доволен своей участью. Ну, кто я такой? Голодранец валичжэньский. А ты барышня из рода Суй, да ещё первая красавица. Умру без сожаления, вот и жду исхода. Пока ждал, а ты не приходила, радовался про себя, думал, ты сжала зубы, собрала волю в кулак, вот и не приходишь. Думал, наверное, легко отделался. Кто знал, что скрипнут ворота, и вот ты здесь. И я наконец всё же понял — этого исхода не избежать, это случится рано или поздно. Перед этим я хотел бы сказать тебе: не нужно считать это ложью (тот, кому скоро умирать, не лжёт): ты для меня сокровище, единственная в жизни. Ты очень дорога мне. Вот и всё.