— Не подходите, — прохрипел он, свободной рукой удерживая плечо Дугласа, чтобы тот не вздумал делать глупости, — Не подходите, или я…
Наступила могильная тишина. Сильное волнение отобрало последние силы, Фолкмар закрыл глаза. К вечеру ветер стал холодным, только пение сверчков напоминало, что наступило лето. Но сейчас они притихли, будто боялись перечить высоким незнакомцам. Даже крепкие кони не смели издать звука без приказа своего всадника. Тишина стала такой глубокой, что Фолкмар мог видеть ее сквозь веки.
«Пожалуйста, все что угодно, лишь бы не слышать эту тишину».
— Каковы бы ни были храбрыми мои воины, им есть чему у вас поучиться, — словно лезвие, разрезал тишину твердый грубый голос.
Фолкмар распахнул глаза.
Он вышел вперед и стоял отдельно от остальных. Длинный черный бархатный камзол, высокие кожаные сапоги — тоже черные, черные, как смоль волосы, в которых уже поселилась седина, бледная кожа и ярко-голубые, словно сапфиры, глаза северянина. Глаза, которые скучали по холоду и северным льдам. Эти глаза уже много весен не видели родных мест, высоких льдов, хрустящих сугробов, черноствольных осин и щеристых волков размером с половину добротной лошади. Это был Черный Рыцарь — Фолкмар сразу узнал его. Дорогие одежды имели простой и строгий крой, но золотая нить, проходящая тонкой каймой по черноте бархата, выдавала в нем короля. Старый рыцарь очень захотел удивиться, но Реборн Блэквуд не дал ему это сделать, ответив на вопрос прежде, чем он задал его:
— Иногда ходят слухи такие необычные, что хочется взглянуть своими глазами, — ответил молчанию король Реборн, — А если речь идет о воине… Теперь я вижу.
— Я не могу встать и поклониться вам, Ваше Величество, уж простите…
— В этом нет нужды. Есть случаи, когда доблесть стоит выше условностей.
— Ну, что? Правда эти слухи?
— Я не вижу живого мертвеца. У вас не красные глаза, и не острые зубы. Самые обычные глаза, и, могу предположить, самые обычные зубы. Быть может, даже не такие крепкие как у других… И на руках у вас не звериные когти. Вы самый обычный человек. Старый, раненый человек.
Фолкмар возразил бы ему, насколько он ошибается, да что толку? Даже если бы это был и король… Фолкмар ощущал, что, возможно, ему и удастся ему что-то доказать, потому что вновь чувствовал дыхание смерти.
— Это серый сир, сьер Фолкмар! — Дуглас склонился к самому уху старика, чтобы никто его не услышал, но оказался настолько полон восторга, что все же сделался громким, — Он помогал нам в Псовом Переулке, когда мальчишки болели, и я болел. Он и вам поможет! Он вылечит вас!
С королем поравнялся мрачный сгорбленный северянин, уже вошедший в свои преклонные годы. Лицо его было морщинисто и сурово, словно сухое дерево, посреди него торчал горбатый вороний нос. Он и сам был похож на ворону — плащ на его плечах закрывал плечи и грудь, из-под него торчали только сапоги, а мех на плаще походил на мокрые вороньи перья и выражение лица у серого сира было такое, будто по нему хлестал дождь. Он сливался с сумерками, растворяясь в них.
— Если Его Величество пожелает, я позабочусь о вас, — разрезал воздух скрипучий голос.
— Турун Хардрок вылечит вас, — согласился с мальчишкой Реборн Блэквуд, — Хотите вы этого или нет. Наравне с красными глазами, зубами, как у бешеного льва и длинными когтями ходили слухи и о том, что вы очень упрям. Кажется, и имя у вас такое же?
— Надо же, — прыснул Фолкмар и закашлялся, — Некоторые слухи действительно оказываются правдой. Да, меня зовут Фолкмар Упрямый и думаю, я действительно очень упрям.
— Так вы принимаете помощь?
— Я поклялся служить королю и должен выполнить все, чего бы он не пожелал.
— Разумное решение.
Послышалось тревожное ржание Чемпиона. Фолкмар узнал бы его среди тысяч других звуков — конь волновался. На удивление, его пропустили к хозяину, когда он подошел ближе. Стража расступилась, пропуская Чемпиона вперед. Фолкмар вновь опустил ладонь на твердую щетину, благодарный, что тот оторвался от сочной травы. Ведь он чувствовал запах свежего лиственного сока в горячем дыхании у себя над ухом.
Король Реборн Блэквуд наблюдал взглядом немигающим, казалось, ровное добродушие его сменилось на строгость.
— Он ваш? — строго спросил он, — Это ваш конь?
— Да, мой. Уже весен пять как мой. Он еще совсем молод и немного своенравен. Некоторые говорят, что он бывает глуп, но они просто не знают к нему подхода.