Король Реборн был из тех мужчин, что спокойны в пылу битвы, но теряются при виде женских слез.
— Моя любовь к тебе глубока, как небо. У нее нет дна. Но ты разбиваешь мне сердце, — сказала королева, задышав нервно и часто, — Как ты можешь быть таким чёрствым? Я устала бороться. Устала… я…
— Тише, котенок, — Реборн склонился к жене, оказавшись прямо у ее уха, — Будет так, как ты захочешь. Армия так армия. Дети так дети. Только не плачь.
Улыбка озарило лицо королевы.
«И все же, как же быстро меняется женское настроение. Оно похоже на шторм, а потом сразу на штиль. Только море не так стремительно, как их характеры», — подумал Фолкмар, отметив, что все-таки не зря остался холостым.
Пару раз шмыгнув носом, Исбэль довольно кивнула, и подарила веселый взгляд Фолкмару.
— Может быть, и в шатер Отверженного мне будет дозволено войти? — робко спросил Фолкмар, гадая, не слишком ли он дерзок.
— А вы хотите войти в храм? — спросил король, подходя к столу. Он налил себе третью рюмку, и жена ничего не сказала по этому поводу.
— Да, я хотел бы взглянуть на Отверженного. Дуг, конечно, уже был там и никого не видел. Но ведь боги они такие… могут показаться, а могут и не показаться, — ответил Фолкмар, будто разбирался в богах, — Я верю, что Отверженный может подарить мне смерть. Я просил уже всех богов, кроме него. Ведь все они на небе, а он бродит где-то по земле. Я хочу попросить его… сам.
— Я уже говорил, что не верю в проклятья, — Реборн выдохнул, будто испытал какое-то большое облегчение. Фолкмар не видел его лица, но готов был поклясться, что тот порядком разнервничался, — Вы не записаны на турнир, и не проведете ни одного боя. Значит, не сможете пройти в храм. Исключений быть не может. Не нужно на меня так смотреть, дорогая, правила одинаковы для всех. Тут мое слово твердо. Во всем должен быть порядок. Если вы хотите справедливости для лорда Бордовея, имейте мужество терпеть справедливость и в отношении себя.
— К сожалению, это так, сир Фолкмар, — повернулась к нему королева. Она была тиха, как море после шторма, а глаза ее веселились, — Лорд Бордовей предстанет перед судом. Если король сделает для вас исключение, это не пойдет на пользу ни стране, ни вам.
— Посещение храма не принесет вам никакой пользы. Тут ваши двери закрыты. Боги слишком часто не отвечают на молитвы, а может, вовсе не отвечают, и все благо — простая случайность. Вы знали, что Отверженного зовут «Бог, которого нет»? Он не просит даров, его звезды нет на небе, для него не строят храмы. Все, что он отнимает у народа — слова из их глоток и ничего больше. А для этого не нужно много жертв, скорее, народ это даже развлекает. Да, и он тоже не отвечает на молитвы. Но все же я его уважаю, — король запрокинул голову, опрокинув в себя рюмку терпкой наливки, — Он хотя бы не скрывает, что его нет.
Глава 22
Ключ
Верховный оторн Бельтрес встал рано на рассвете. Под отдаленную перекличку караульных он отбросил грубое шерстяное одеяло, позволив неласковой прохладе утра лизнуть вспухшую кожу его подагры. В нос ударил бесславный запах гниения, каждый день отнимающий у него все больше и больше достоинства. Скоро его останется так мало, что ему будет впору встать в строй нищих прокаженных, сложив с себя сан. Постыдный конец — умереть от мирной болезни, сидя на стуле судьи. Бельтрес кривился каждый раз, когда представлял, что ему придется посрамить почетное место верховного оторна — честь и совесть самого Воина.
«Верховный оторн Бельтрес помер от подагры. Видимо, он пил так много вина и ел так много мяса, что боги решили покарать его за это», — Бельтрес каждый раз представлял, что о нем будут говорить в народе, когда он отдаст концы. А, судя по быстроте распространения болезни, было это не за горами. У него бы зашевелились волосы на затылке от страха бесславного конца, если бы они у него были. Бельтрес был так же лыс, как и все прочие оторны. Он всегда считал, что поборол многие страхи: не боялся пустого желудка, стойко переносил боль до каленого железа, не меняя своего вечно недовольного выражения лица, не страшился он и смерти, ежели она ждала его с мечом в руках. Но смерть подбиралась к нему не со стороны стали, а со стороны больной ноги — ползла по мясу и коже, норовя сожрать мягким гниением. Из уважения к сану его, без сомнения, сожгут как воина, вложив в руки меч, давно не знавший крови, но с людских губ все равно будет срываться ядовитое.
