Славная память лучшая награда для защитника, а оторн был заведомо лишен ее за какие-то неведомые ему проступки. Было бы не столь обидно, если бы он действительно испивал много вина и ел много мяса, но Бельтрес всю жизнь тренировался в мере и стойкости, заняв свое место, как он считал, совершенно по праву. Видно, боги были о нем иного мнения.
Сверху свисала веревка, которую Бельтрес хватал всякий раз, когда собирался приподняться с кровати. Он перевалился на левый бок, тяжко вздохнул и сел, руками поддерживая больную ногу. Она свесилась с края кровати, как нечто чужое, когда он столкнул ее с грубой холщовой ткани. Из-под ночной сорочки торчала красная плоть, тронутая гнойными язвами.
— Приветствую вас этим славным утром, — поприветствовал Бельтреса Турун Хардрок, считавший уместной помпезность с утра. Бельтрес никак не мог отучить его от излишней почтительности к нему, — Сегодня вы встали слишком рано, нога будет болеть. Я принес сок огненного плюща. Это притупит боль.
Турун Хардрок втиснулся в узкий вырез шатра высоким плечистым вороном. Серая шерсть неизвестного животного, сильно смахивающая на перья, задела тряпичные створки входа. Плечи взъерошились, стали еще больше, Турун Хардрок их пригладил, чтобы не смущать высушенного постоянными болями оторна. Лекарь навис над печального вида походным столиком, на котором стоял только стакан воды и краюшка хлеба. Турун нахмурился: Бельтрес пропускал мимо ушей его рекомендации по лечению.
«Чем выше забралась душа, тем хуже у нее становится слух», — печально подумал Хардрок, припомнив ещё и короля.
— Раньше я вставал, когда враг ещё не ложился спать, — лицо у оторна было таким, будто он сам стал себе врагом. Он проковылял к столику, взял пузырек с соком плюща, повертел темную склянку перед глазами, откупорил и выпил залпом, — Ну, лекарь, что там говорят твои духи?
— Духи бывают разными, и речи их отличаются друг от друга, — покорно ответил Хардрок, спрятав длинные костлявые пальцы в рукава, — Бывают добрые, бывают злые, бывают без памяти, без злости и без доброты. Они зрят прошлое, а ты зришь их. Такие не разговаривают, но могут рассказать очень многое. Сегодня судебный день, вам, наверное, любопытно будущее. От таких оно скрыто.
— А от других, стало быть, нет? — оторн Бельтрес развалился на жёстком, неудобном стуле, снова нарушив рекомендации лекаря.
— Знающие больше просят высокую цену, — Турун проводил взглядом задумчивых бесцветных глаз двух служек, пришедших одевать верховного к началу суда, — Иногда эта цена не стоит полученных знаний. Но люди всегда преувеличивают значимость желаемого, поэтому готовы платить любую.
— Ааа! Ерунда это все, — оторн махнул рукой на Туруна и на его духов. Служки начали порхать над его ногой, облачная в мягкие носки и поножи, — Гнаться за будущим — значит, бояться его. Боятся только трусы. Оставь эти знания для южан, им, пожалуй, не помешало бы взглянуть и на настоящее. Ох… да осторожней ты! — оторн дал юнцу лет десяти от роду ложкой по кучной макушке, тот потёр ее, взъерошив густые рыжие волосы, — Ужасная боль, когда так тянут за ногу… Твой плющ не помогает, лекарь. Хоть с головы до ног им вымажись, ничего путного, кроме горящего гузна после того, как погадишь.
— Нужно, чтобы прошло время. Всякому лекарству свой час, — терпеливо ответил Хардрок. Своей серостью и сдержанностью он не нарушал скудный вид шатра, поэтому Бельтрес находил его присутствие уместным, и был рад, когда лекарь заходил к нему, — Но для ложки следует завести и тарелку. А к тарелке не помешали бы овощи и птица.
— Ложка напоминает мне о соблазнах, — возразил Бельтрес, который как раз избегал всего того, что к ней прилагается, — Я пообещал Воину не поддаваться им, пока он меня не исцелит.
— Вы не исцелитесь, если им не поддадитесь, — хмуро ответил хмурый Хардрок, — Телу нужна пища, как земле — солнце. Воину подвластна борьба, но в лекарских делах он бессилен. Нужно положиться на Врачевателя.
— Ох уж эти лекари, которые говорят верховному оторну, в каких делах бессильны его боги, — покачал головой Бельтрес, не забывая следить за осторожными движениями мальчишек. Он встал, готовый принять верхнее облачение. Развел руки в стороны, взглянув на себя в длинное зеркало, подвергнутое дымкой сошедшего серебра, — Как-то на охоте, вёсен пять назад, мне на ногу упал топор. Черенком, он даже не разрубил мне сапог, просто упал, вогнав ноготь в палец. Не рана, смех. Но тогда мой палец покраснел и никак не мог зажить. Лекарь сказал, что это малая болезнь, для Врачевателя это пустяк. Я пил всякие травы и мазал какую-то грязь, которую, статься мне, лекари тащили из-под конских хвостов. Потом краснота перешла на стопу, а потом пустяк окольцевал щиколотку. И тогда лекари говорили, что Врачеватель исцелял и не такое. Когда появился гной и плоти моей коснулось гниение, Врачеватель для них все еще был силен. Я уже понял тогда, что нечего мотаться от бога к богу, раз выбрал почитание Воину. Вот, моя подагра уже подобралась к колену, я с трудом хожу и весь высох. Наверное, Врачеватель будет силен и тогда, когда она подберется к моему горлу. Для кого-нибудь, но не для меня.