Татиша взглянула на руки выпачканные в серой саже. Когда она отпустила коня? Удивленно огляделась. Странно.
– Этрих? – спросила она звенящую тишину, всматривалась назад. Да, кажется, вон там, далеко, это он. Просто отстал. А сама Татиша, глупая, как могла упустить своего коня? Случайно. А Этрих, он не дал животине убежать. Точно, он не мог бросить сестру, не смотря на то, что трусит.
Ступени, потрепанные временем, ветрами, заклятиями… Пыль и камни противно заскрипели под подошвой. Тихий испуганный вздох, Татиша замерла, как будто удивилась, что может еще что-то слышать. Тишина оказалась такой переменчивой. Шаг, еще шаг, глаза старательно всматривались в темноту, пытаясь привыкнуть. Нет, кое-где проглядывается свет, высокий потолок таил в себе тайны фресок за копотью. Не мудрено, стены когда-то глодал голодный огонь.
Девушка вскинула голову, посмотрела наверх. Узкие стрельчатые окна красовались осколками битых витражей, цвета которых даже не угадывались. Словно хищные пасти они грозились не выпускать случайную жертву, додумавшуюся войти и потревожить покой старого замка. А он, в желании пробудиться от многолетнего сна, ждал, дышал пылью и пеплом, ожидал первого шага гостьи.
Татиша осмотрелась. Если древние карты не лгали, где-то недалеко должен был находиться тронный зал, где на каменном возвышении, испещренном древними рунами, должна была восседать королева. Юная и прекрасная, не сумевшая спасти свои земли, не сумевшая защитить свой народ и сражавшаяся до последней капли крови. Древние песни рассказывали о ее смелости и доблести, о предательстве и великом сражении. Кто-то приписывал слова любви и ревности, но все менестрели как один, клялись в том, что дева была чиста духом. И только тьма смогла погубить невинную душу. В голове полилась мелодия, будто один из певунов вот тут, всего в паре шагов от путницы, запел эту сказку, и воспоминания всплывали на поверхность, дав возможность взглянуть в прошлое.
Будоражащий душу тихий хруст прервал мысленные искания. Татиша взглянула под ноги, холодея сильнее, чем то возможно в недрах старого постылого каменного склепа, коим стал древний замок. Весь пол залы до самого трона усыпали кости: пустые остовы и черепа, перемешанные с пылью и мраморным крошевом от разбитых колонн. Девушка нервно сглотнула, в нос ударил затхлый запах смерти, хотя вся плоть давно сгнила и кроме пыли, да пустых костей, нечего и искать. Тревога забилась под кожей каждой жилкой, и сердце с новой силой встрепенулось, не позволяя страху возобладать над разумом. Она так давно ждала, так долго готовилась и с таким тщанием изучала руны, что просто не могла не дойти. Древние кости не могли ей навредить, магия давно уже выветрилась из старых стен, замок давно перестал жить, дышать ею, питаться эфирами. «Там, где нет жизни, и магии тоже нет», – повторила про себя Татиша.
Хруп… раздалось под ногами. Хруп. Татиша съежилась, но продолжила идти, не веря собственным ушам, ибо казалось, шагает никак не хрупкая девушка, а крупный закованный в броню латник, до того шум казался громким. Он множился и уносился ввысь, отталкиваясь от стен и потолка, и снова приумножался, пугая незваную гостью, а потом замирал, словно замок затаился и ждал, нового шага, дабы потешиться над страхом единственной живой души, заглянувшей в гости. Ждал… Он определенно чего-то ждал.
«Какие глупости», – подумала девушка, но напряжение не оставляло, не позволяя расслабить руки, давно сжавшиеся в кулаки. Не стоило накручиваться себя, обстановка и так выглядела слишком угнетающе.
– Просто не думать о том, что ступаешь по чужим костям. Просто идти», – повторяла Татиша неслышно, беззвучно, одними губами, силясь не зажмуриваться от шума. Чтобы дойти. Чтобы преодолеть собственное я. Чтобы не упасть…
…Она восседала на троне, как и пели в балладах. Возможно, прекрасная в своей прошлой жизни. О том не мог поведать череп с пустыми глазницами.
– Королева Талейла, – прошептала гостья и замерла, прислушиваясь, как сквозняк уносит слова дальше в темные коридоры. Боль пронзила сердце так ясно, что захотелось плакать, а язык отнялся. От неожиданности не получалось ничего, только хватать горячий воздух ртом, и молчать, разевая все шире и шире рот, забившись в исступлении, будто рыбина выброшенная на берег. Жалкая, умирающая… Чья-то добыча…