— Стася… — рычит мне в губы и одним рывком усаживает к себе на колени. Обнимает ладонями мое лицо, гладит скулы большими пальцами. — Ты пьяна, Стася, — снова растягивает гласные, рождая дрожь в каждой клеточке тела. И он прав. Я пьяна, но это нисколько не объясняет, почему меня так тянет к этому мужчине. — И это, — подушечкой пальца надавливает на нижнюю губу, раскрывая. И я поддаюсь ему. — Это очень плохая идея.
И отпускает, чтобы спустя удар сердца прижать к себе и зарыться лицом в мои волосы.
— Я все привез, Русалка, — говорит он, и я ощущаю, как моих волос касаются его губы.
Киваю, притаившись в его руках. Пытаясь понять, что я чувствую к этому мужчине. И почему именно с ним мне легко и…надежно, что ли? Ведь он просто использует меня. Или нет?
Отрываюсь от него на расстояние вытянутой руки. Он смотрит внимательно, изломав свою бровь, рассеченную шрамами.
— Зачем ты на мне женился, Тимур? — этот вопрос мучит меня все две недели, а задать его сразу – не решилась. Но сейчас почему бы и нет. — Если дело в отце, то…
— Дело в твоем наследстве, Русалка, — собрав в кулак мои волосы, спокойно отвечает Тимур.
— В каком наследстве? У меня ничего нет.
— Есть, — возражает Тимур, продолжая перебирать мои волосы, словно струны. — Трастовый фонд, которым временно управляет твой отец.
— И что такое этот трастовый фонд?
Тимур усмехается, глядит недоверчиво, словно только что я сказала самую большую глупость в жизни.
— Ты же учишься на экономическом…отличница, а что такое трастовый фонд не знаешь…
Пожимаю плечами, совершенно не желая вдаваться в детали и вспоминать. Хотя определение процитировать смогу, наверное. Если вспомню. Но в руках Тимура – вряд ли. Рядом с ним голова отключается и происходит что-то странное.
— Ладно, Русалка, — хмыкает. — Полагаю, что это такое тебе расскажут юристы. А я скажу, что твой отец управляет фондом до того момента, как тебе стукнет двадцать один. А это случится, как я помню, через два месяца.
— И? — ерзаю от нетерпения, потому что совершенно точно ничего не понимаю.
— Русалка, замри, — вдруг цедит Тимур, сжимая меня под ребрами так сильно, что трудно дышать. Застываю, пытаясь сделать вдох. Он ослабляет хватку, опуская ладони на мои бедра. Шумно выдыхаю в унисон ему. — Вот так, умница. Так вот как только ты вступишь в права наследования – Гурин станет нищим.
Вот она, главная цель Крутова. Не фонд, нет. Ему не нужны деньги, особенно Гуринские. Ему нужно его разорить. Лишить самого ценного, что у него есть – денег и власти. Но я не понимаю, зачем ему я? Проконтролировать, чтобы я получила свое наследство? Или…
Что «или» додумать не судьба, потому что мое внимание привлекает багровое пятно на сгибе локтя Крутова. Пятно, явно похожее на кровь. И это не кровь моего мужа. За время нашего разговора я не нашла на нем ни единой царапины. Тогда чья же?
Вскидываюсь перепугано, но Тимур ловит меня, словно ждал моего побега.
— Прекращай дергаться, Крутова, — приказывает. И от его жесткого и ледяного тона хочется встать по стойке смирно. Тру виски, разгоняя оцепенение. Но взгляд все равно то и дело возвращается на кровь на смуглой коже. — И что ты там увидела? — прослеживает мой взгляд и хмурится.
— Откуда у тебя кровь, Тимур? — спрашиваю неожиданно хрипло.
— Кастрировал одного ублюдка, — отвечает мрачно и на его лице пролегает тень. Его губы искажаются уродливой ухмылкой.
А у меня дрожь по позвоночнику, опутывает все тело, колючками оседая в солнечном сплетении. Сглатываю, осторожно отодвигаясь от него. Ищу точку опоры, чтобы встать, отойти как можно дальше. Но руки…такие сильные, мощные с дорожками вен под смуглой кожей держат крепко.
— Не трясись, Крутова, — сдавливает пальцами под ребрами. Закусываю губу, уверенная, что через пару часов обнаружу там следы его пальцев. — Я же уже говорил, что не ем маленьких хорошеньких девочек. Особенно, если одна из них – моя жена.
Киваю, скорее, машинально, потому что этот жест совершенно бессмысленный. А Тимур в ответ недовольно качает головой.
— Я никого не убивал, Стася, — говорит резко. И мое имя в его устах сейчас острый клинок, режущий по живому. — А если ты так печешься о здравии Удава, то могу сказать, что жить он будет. Как долго и насколько счастливо – не имею ни малейшего понятия. Хотя если бы не Игнат – я бы с удовольствием порезал его на лоскутки и скормил собакам.
Он поднимается так же резко, попутно поставив меня на ноги. Пошатываюсь от неожиданности и вцепляюсь в его плечи. А он смотрит на меня и в его глазах – тайфун разрушительной силы. И я совершенно не знаю, как его укротить. Ладошками провожу по его рукам, по выпуклым венам, щекочу запястья у кромки перчаток.