Я старше Кати на год. Получается погодки. Так говорили мои родители. Я не помню ни её рождения, ничего совсем. Осознанней я стал в пять лет. Мама холила и лелеяла сестру, и всегда просила оберегать её и любить. Я придерживался наставлений. Но замечал, что отец обращается с ней как-то не так, не правильно. У меня было много друзей среди девочек, и я видел, как отцы обожали их, что совершенно не было похоже на моего. Каждый раз, когда мама улюлюкала над Катей, папа срывался и начинался скандал. Будучи ребенком, я не понимал, отчего он так злиться и просто брал сестрёнку за руку и уводил подальше. Катя плакала, а я утешал. Лет до десяти я был преданным братом и надёжной опорой ей, а потом случился переломный момент. Однажды подслушал разговор родителей, и выяснилось что Катя дочь только папе, а маме нет. Я долго смаковал мысли, не мог поверить, и пришёл-таки к отцу, чтобы выяснить всё окончательно. Тогда господин Мацкевич не сдержался и вывалил на меня все подробности.
Потом, спрашивая маму: почему она не развелась с ним, отвечала — люблю. Для меня любовь стала под запретом. Это гадкое чувство лишает воли. Я в отличие от матери её лишаться не собирался. Мне мой рассудок был дорог.
Кате я так ничего и не сказал, просто перестал общаться с ней как раньше. Мы перестали быть братом и сестрой в обычном понимании. Я отстранился и обратил свой взор на личные проблемы, не замечая, как сестра потихоньку сходила с ума. Странно, мама ей не родная, но судьбы у них похожие.
И вот он я, спустя долгое время игнорирования сестры и её проблем стою напротив больницы, куда Катю привезли несколько дней назад. Мама знает о плачевном положении «дочери», я сообщил сразу, нечего таить, то, что произошло это не секрет, а трагедия. Как только Катино психическое здоровье стабилизируется, её заберёт полиция. Отец Насти серьёзный мужчина, и он не позволит сестре остаться безнаказанной. Я с ним согласен. Не убила Настю, в следующий раз убьёт обязательно, не её так кого-нибудь ещё. Выдумает очередную любовь и начнётся охота на новую жертву.
Оказавшись в палате сестры, я заметил, как щёки её впали, очертив серые скулы. За пару дней она успела состариться, удивительно, может, на неё так подействовали препараты? Прикрыв за собой дверь, я прошёл внутрь. Катя не смотрела на меня, предпочитая окно, что ж раз так могу разговаривать и со спиной. Пора открыть глаза несносной сестрице.
— Здравствуй Катя, — первым делом поздоровался с ней, я же воспитанный мальчик этикет и всё такое. Слышали бы мои мысли мои друзья, наверное, посмеялись в таком случае. — Как твоё самочувствие? Врач сказал: сейчас ты стабильна.
Катя нагло усмехнулась. Обернулась и скрестила руки на груди. На лице её читалось: я умнее тебя, ты мне неровня. Я бы поспорил, но времени нет, дела не ждут.
— Ты пришел, чтобы издеваться Матвей? Если так, то проваливай, не желаю тебя видеть, — дай ей волю, и она плюнет мне в лицо.
— Знаю, ты обижаешься, что я отправил тебя на лечение, но разве я поступил неверно?
— Замолчи Матвей, ты говоришь чепуху, потому что я не больна. Это вы все больные.
Я подошёл к сестре и постарался наладить зрительный контакт. Помню, она всегда его боялась и избегала. И этот раз не стал исключением, Катя отвела взгляд.
— Чего ты хотел? — неохотно спросила она, и отошла подальше. — Я не горю желанием обсуждать мой позор. Ты всё равно меня не поймёшь. Ты бесчувственный робот не умеющий любить никого кроме работы.
В какой-то степени да. Но.… Всегда есть шанс облажаться.
— Ты поговорила с отцом? Что он тебе сказал? — волновало меня.
Катя фыркнула от недовольства.
— А что он может мне сказать?
— Признался? Сказал что…?
— Не смей Матвей. Не произноси! — потребовала она, надвигаясь на меня. — Я дочь своей матери, и другой у меня никогда не будет. Я одна из вас, я Мацкевич.
Жаль её огорчать.
— Катюша, а ты знала о том, что наш папа не Мацкевич? — огорошил я её, отчего сестра потеряла дар речи.