Отец охотно рассказал ему о положении в венгерской литературе, заметив, что современные писатели, к сожалению, не извлекли должных уроков из недавнего прошлого. В настоящее время литературной жизнью руководят люди, очень далекие от подлинной литературы. Просто после событий пятьдесят шестого года они сумели вовремя занять освободившиеся места...
— Сегодня утром меня вызывали в министерство, — сказал Хунядфалви, — и предложили поехать в Палермо, где в скором времени должна состояться конференция так называемого круглого стола писателей из всех стран Европы. — Он раскурил трубку и, пригладив волосы, продолжал: — Вот я и не знаю, как лучше поступить. Если я приму предложение, то кое-кто наверняка будет недоволен этим...
— Оставь, Михай, — прервал его отец и заметно побледнел. — Стоит ли обращать внимание на этих кое-кого? Кого же туда посылать, если не тебя?
— А ты бы поехал?
— С тобой охотно, но не вместо тебя.
Вскоре Хунядфалви распрощался и ушел. Едва за ним закрылась дверь, как отца охватила ярость.
— Вот они, результаты нашей нынешней культурной политики! — кричал он. — Не успел выйти из тюрьмы, а ему уже одно место лижут! Ты была права, жена. Да еще как права! Нам действительно надо было попросить политического убежища во французском посольстве и уехать. А через два года мы могли бы вернуться на родину, имея банковский счет на приличную сумму. Вот тогда бы нас уважали. А теперь на нас смотрят как на идиотов. Но я этого не потерплю!..
Отец долго еще бушевал и так размахивал руками, что нечаянно сбросил со стола свою рукопись.
— Нет, я не напишу больше ни строчки. Выходит, мы уже не нужны нашему руководству?..
Он оделся и собрался уходить. Мама просила его остаться, но он ее не послушался. Вернулся он на рассвете здорово пьяным. Мама еще не ложилась — ждала его. Между ними произошел ужасный скандал. От шума я проснулся и вышел в гостиную. Отец сидел в кресле, галстук у него съехал набок, волосы были взлохмачены, изо рта текла слюна. Он что-то пел пьяным голосом. Мама стояла рядом и горько плакала.
Заметив меня, отец позвал:
— Иди ко мне, сынок... иди, иди... Ты настоящий Варьяш, в твоих жилах течет наша кровь... Ну иди же, не бойся...
Но ноги мои будто свинцом налились — я не мог сдвинуться с места. Стоял как вкопанный и злыми глазами смотрел на пьяного отца. В тот момент я бы не подошел к нему ни за какие деньги. К счастью, мама догадалась о моем состоянии и отправила меня спать, однако я не пошел в свою комнату, а спрятался в холле за большой комод.
Из гостиной все еще доносился шум. Кричал пьяный отец. Кричала мама, хотя обычно она даже голоса не повышала:
— Ты опять был у нее! Не лги, я знаю, что был. Весь город судачит о твоих любовных связях. Если я тебе так надоела, давай разойдемся, но только не позорь меня!..
«Выходит, у отца есть любовница? Об этом говорит уже весь город, а я и не слышал. Почему он изменяет маме, почему обманывает ее? Она ведь и сейчас очень красивая женщина...»
Варьяш захлопнул тетрадку, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Мысли из его головы внезапно куда-то улетучились, и теперь он пребывал в состоянии, похожем на невесомость, — завис между прошлым и настоящим. Казалось, что сын где-то далеко-далеко. Варьяш некоторое время даже видел перед собой высокую фигуру, худое мальчишеское лицо с ввалившимися щеками и мрачный, осуждающий взгляд. Он протянул было руку, чтобы дотронуться до сына, но их разделила пропасть. Гезу охватило какое-то странное беспокойство и страх. Впервые нечто подобное он ощутил четыре года назад на берегу Японского моря, на окраине небольшого городка.
Стояла поздняя осень. Курортный сезон закончился, и одноэтажные, выкрашенные в белый цвет отели казались уже никому не нужными. Ветер дул не переставая, и монотонный гул прибоя и однообразие пустынной местности неприятно действовали на нервы.
Рядом с Варьяшем сидели две девушки-кореянки, но поговорить с ними он не мог: переводчик ушел в соседнее селение к родственникам. И вот Варьяш пребывал на морском берегу почти в гордом одиночестве. Перед ним катило свои крутые волны море, а за его спиной раскинулся маленький городок с вымершими улочками. До Венгрии, где осталась семья, было четырнадцать тысяч километров. И вдруг совершенно неожиданно Гезу охватило беспокойство, страх перед смертью, хотя он понимал, что никаких причин для его появления нет. Он попытался было взять себя в руки, успокоиться, но его не покидало чувство, что домой он уже никогда не вернется, что четырнадцать тысяч километров, отделявшие его от Будапешта, есть не что иное, как бесконечное, непреодолимое пространство.