Он попытался представить себе жену, детей, но тщетно. Беспокойство и страх не проходили. У него перехватило дыхание. Неужели он действительно никогда не увидит жену и детей?..
«Мне ни в коем случае нельзя терять сына, — думал теперь Варьяш. — Нужно объяснить ему, что он не так меня понял. Все наши беды, собственно, оттого и приключились, что мы плохо знаем друг друга. А путь к обоюдному познанию лежит, как известно, через более тесное общение».
Варьяш понимал, что убедить Эндре в своей правоте будет нелегко, а главным препятствием на его пути станет смерть жены. Эндре и раньше всегда принимал сторону матери, а своей смертью Пирошка еще сильнее приковала его к себе. Умершему все прощается, и ему, Варьяшу, теперь неловко будет говорить о том, что Пирошка, его жена, на самом деле была совсем не тем человеком, каким ее знали дети. Он мог бы рассказать, что порой она вела себя как настоящий тиран, наказывала его самым ужасным образом, если он поступал не так, как ей того хотелось. Она могла целыми неделями не разговаривать с ним, и тогда они жили словно немые. На него это действовало так сильно, что он ощущал почти физическую боль, сравнить которую можно только с чувством голода. А голодный человек, как известно, готов пойти на все, лишь бы утолить голод.
Варьяш встал, устало потянулся и снова бросил взгляд на тетрадку сына: «Интересно, что произойдет, если я возьму да сожгу ее или скажу, что не верну обратно. Какая глупость!..» И Варьяш отправился к сыну.
Эндре еще не спал. Он лежал в постели и читал. Когда Варьяш вошел в комнату, сын положил книгу на подушку и с любопытством посмотрел на него, однако не встал, а только приподнялся на локтях.
Геза попытался изобразить на лице приветливую улыбку. Потом он подоткнул одеяло и уселся на край дивана. Эндре немного отодвинулся к стене.
— Я прочитал несколько отрывков из твоего дневника, — проговорил отец и положил тетрадку поверх одеяла.
Эндре никак не отреагировал и принялся рассматривать ногти на руках.
— Ты пишешь совсем по-детски, — продолжал Варьяш. — Тебе никогда не приходило в голову попробовать писать небольшие рассказы?
— Ты полагаешь, что мои опусы кто-то стал бы издавать? — спросил юноша и, немного помолчав, сам же ответил: — Вряд ли.
— Эндре, а вообще-то ты меня знаешь?
— Гораздо лучше, чем ты меня, отец.
Варьяш прикрыл тетрадку рукой:
— Твой дневник свидетельствует о том, что ты совсем не знаешь меня. У тебя сложилось обо мне превратное мнение.
— Я писал то, что думал.
Варьяш посмотрел на книгу, лежавшую на подушке.
— Все, что ты написал, если брать голые факты, соответствует действительности. Ты ничего не преувеличивал. Просто именно такой казалась тебе тогда окружающая жизнь, именно так ты воспринимал ее и такой сохранил в памяти. Но это довольно одностороннее восприятие действительности. А ты никогда, не задумывался, почему я поступил так, а не иначе?
— Очень даже задумывался, — ответил сын. — Но сколько я ни думал, никакого оправдания твоим поступкам я так и не нашел.
— А как бы ты поступил на моем месте?
— Когда?
— В пятьдесят шестом году.
— Пустил бы в дом Бордаша и помог бы ему.
— Каким образом?
— Не знаю, но помог бы.
— А как ты считаешь, что произошло бы, если бы бандиты нашли Бордаша у нас в доме?
— Не знаю, что было бы, если бы... Что об этом спорить! Чего не было, того не было. Говорить надо о том, что случилось. А случилось вот что: бандиты преследовали человека, который просил впустить его и спрятать, а ты не открыл ему дверь. Это свершившийся факт, и, надо признать, факт безобразный, с какой стороны ни посмотри... Теперь ты утверждаешь, что опасался за семью, но это не совсем так. Если бы тебя тревожила наша судьба, ты отправил бы нас с мамой во французское посольство, однако ты этого не сделал. Видимо, просто растерялся. Это я в состоянии понять, но понять твое поведение...
— Я же ни в кого не стрелял, никого не убивал. Неужели это тебе ничего не говорит? И то, что я никуда не сбежал, тебе тоже ни о чем не говорит? Я был готов к тому, что меня самого расстреляют.
— Ты не стрелял и действительно никуда не сбежал. И опять же потому, что страшно растерялся.
Варьяш потер подбородок.
— Ты слишком упрощенно смотришь на жизнь, — сказал он, — и слишком легко судишь. Человек не может быть идеальным...
— Тогда почему же ты хочешь, чтобы идеальным стал я?
— Я хочу, чтобы ты стал человеком.
— А я и есть человек. Причем такой человек, каким вы меня воспитали. Возможно, даже немного лучше, так как я не всегда следую твоим советам. А если бы следовал, то сейчас, наверное, признал бы тебя во многом правым, хотя бы для того, чтобы восстановить добрые отношения между нами. Но я уже не тот наивный мальчик, который когда-то с нетерпением ждал, что ты придешь и защитишь его, и никогда им не буду. Как бы я ни старался сблизиться с тобой, я не смогу этого сделать, потому что мой путь к тебе перекрыт целым рядом шлагбаумов, и опустил их не я...