Однажды, вчитываясь в очередное распоряжение, доставленное из Курска, Ольга Ивановна пробормотала:
– Охматмлад – как вам нравится? Охрана материнства и младенчества! Хорошее начинание, разумные меры, но как назовут, так хоть стой, хоть падай. Это даже не эзопов язык, а выражения заик.
– Эзопов – как латынь? – спросила Нюраня.
Она преклонялась перед латынью – языком медицинской науки.
Выслушав про Эзопа, про иносказания, Нюраня задумала написать в Погорелово письмо, используя метод древнего баснописца. Несколько недель мысленно сочиняла. Адресовала Тусе – матери Прасковьи, себя назвала «той девкой что вам шанежки от матери сперла а потом вы свои принесли мать ими давиться заставила». Писала, что состоит при «анбулатории по месту своего судьбы призвания», и слезно просила поведать о родных и близких, а также «про самого могутного лучшего богатыря всех времен и народов». О Сталине уже говорили как о вожде всех времен и народов. Нюраня радовалась, найдя правильное эзоповское определение Максимки.
Получив письмо – событие нечастое, – прочитав и ничего не поняв, Туся перепугалась. Они привыкли бояться, отвыкли радоваться. Радость могла сглазить спокойствие и накликать новые беды.
Пришла с улицы дочь Катя, обнаружила мать, трясущуюся над листочком, забрала, прочитала, тоже ничего не поняла, ругнулась – теперь молодежь в словах была вольнее, чем прежде. После третьего или четвертого прочтения Катерина воскликнула:
– Дык это Нюраня! Я помню, как она шанежки нам принесла, а потом выяснилось, что ворованные. Ты у соседки муки заняла, напекла своих, пошла отдариваться. Анфиса Ивановна Турка в твои шанежки Нюраню носом тыкала и жрать заставляла. Нюраня голосила, давилась…
– Точно! Нюраня! Но чегой-то она пишет так, как будто ей дверью башку зашшимило?
– Тому, наверное, политические обстоятельства.
– Ага, – кивнула Туся.
И несколько часов, выполняя привычную домашнюю работу, думала, как правильнее будет поступить.
Отозвала вечером дочку в куть и зашептала:
– Возьмем грех на душу, Бог нас простит, не станем говорить Степану и Парасе про энто письмо.
– Почему же?
– Дык если бы Нюраня могла, разе она бы им лично прямо не написала? Сама говоришь – политически обстоятельства. Они заразны, хуже краснухи, всех свалят.
– Однак, ответить она-то просит!
– Ответим, також мудрено.
Мудреный ответ заставил их поругаться, помириться раз десять и растянулся на неделю. Туся, словоохотливая сказительница, и дочь ее, перенявшая от матери любовь к сказкам и былинам, устно могли бы про каждое действующее лицо, которое требовалось указать в письме, сочинить характеристику, но только доходило дело до писания, они терялись. Вольная речь – как полет птицы, письменная – как кузнечная ковка: неверно настучал молотком, не исправишь, застыло.
В итоге пришли к соглашению, что имен называть не будут и только изложат факты. На собраниях-диспутах в комсомольской организации секретарь, в которого Катя была тайно влюблена, призывал к порядку-регламенту ораторов: «Хватит горло драть! Излагайте факты!»
Особенно трудно далось начало письма, в котором по неписаным, но строгим законам следовало отдавать поклоны. Кому? Искрошились умами.
Коров доили, птицу загоняли, огород пололи, варили, пекли, дом или двор мели и все перекрикивались.
– Туркинская дочь? – предлагала Туся.
– Дык это сразу понятно! – фыркала Катя. – Анна, дочь Еремеева?
– Ышшо понятнее!
Перед их двором с повалившимся заплотом остановилась соседка:
– Про кого баете? Не про Нюраню Медведеву?
– Телочке имя подбираем, – быстро ответила Туся.
– Дык рано! До отелу-то еще полгода.
– Заранее теперь велено, – нашлась Катя. – Чтобы не было политически вредных имен.
– Осподь! – перекрестилась баба и потрусила прочь. – Храни нас Царица Небесная!
Стоило только упомянуть политику, у сельских баб отшибало способность мыслить трезво.
Имя телочке – это опять-таки воспоминание о Нюране-голубушке…