Третье.
Будущие дети женщины, признанной в высшем имперском статусе, принадлежат династической линии трона, а не системе родового перераспределения.
Четвёртое.
Статус императрицы выводится не из брачной принадлежности к роду, а из прямого признания троном.
Пятое.
Слово императрицы в государственном контуре идёт сразу после слова Императора. Приказывать ей имеет право только Император.
Леди Са'Лиор заговорила первой.
— То есть Вы не просто даёте ей статус. Вы вырываешь её из всей старой схемы.
— Да.
— И закрепляешь за собой.
Ронан посмотрел на неё прямо.
— Верно.
Сзади один из глав домов тихо выдохнул. В этом “да” не было любви. И не было стыда. Только открытое признание механики.
Аурелиус сделал то, чего от него ждали меньше всего: заговорил почти мягко.
— Ты размягчился не к женщинам, Ронан. Ты просто встретил ту, которую захотел удержать не силой, а глубже. И ради этого готов перестраивать закон.
Ронан не отвёл взгляда.
— Именно.
Тишина стала почти звенящей. Потому что он не стал отрицать личное. Он встроил личное в политическое и тем самым сделал его ещё опаснее.
— Тогда это не реформа, — сказал Аурелиус. — Это твой произвол, возведённый в закон.
Ронан качнул головой.
— Нет. Произвол — это когда сильный берёт женщину как вещь и не меняет под это ничего, кроме охраны у двери. Реформа — это когда Император понимает: если хочешь удержать рядом сильную женщину и не превратить её в очередную трещину власти, придётся ломать не её. Придётся ломать закон.
Вот теперь его голос стал по-настоящему жёстким.
— Я не собираюсь повторять вашу ошибку.
Лорд Верус выдавил:
— Ты хочешь сделать её соучастницей трона.
— Я хочу сделать так, чтобы рядом со мной больше не стояла вещь, которую каждый считает вправе вскрыть.
И потом он добавил — намеренно, точно, почти добивая:
— И да. Я хочу, чтобы первый ребёнок, которого она когда-либо родит, принадлежал моей линии, а не оказался точкой чужого торга.
Вот теперь на мостике стало совсем тихо. Даже Аурелиус не ожидал такой прямоты. Потому что в этой фразе сошлось всё: власть, мужское присвоение, страсть, династический расчёт, ревность, желание обогнать Шиардана навсегда, и готовность под это желание переписать пол-Империи.
Это было страшно. И очень по-ронановски. Аурелиус наконец позволил себе холодную усмешку.
— Значит, мой второй внук всё-таки задел тебя глубже, чем ты хотел признать.
Серебряный взгляд Ронана стал ледяным.
— Кузен получит своё место.
— На вторых ролях?
— На тех ролях, которые я оставлю ему сам.
Ответ прозвучал как приговор. Не только Шиардану. Всему старому миру. Потому что теперь речь шла уже не о “женском вопросе”.
А о том, что Император перестаёт быть продуктом старой архитектуры и начинает подстраивать её под свою новую волю — личную, политическую, династическую и телесную одновременно.
Аурелиус смотрел на него долго.
— Ты ещё не понимаешь, какое сопротивление это вызовет.
— Понимаю.
— Дома не проглотят.
— Проглотят. Или подавятся.
— Совет начнёт саботаж.
— Пусть начинает.
— Вирассы увидят в этом личный вызов.
— Уже увидели.
Аурелиус чуть сузил глаза.
— И всё же идёшь на это.
Ронан ответил сразу:
— Потому что старый мир уже доказал свою несостоятельность. Он не умеет удерживать сильных женщин рядом с троном. Только калечить, прятать, обменивать и превращать в основание будущих мятежей. Я не собираюсь наследовать эту ошибку.
На последних словах его голос стал особенно низким.
— Ни как мужчина. Ни как Император.
И именно здесь сцена наконец встала на место. Не доброта. Не гуманность. Не внезапное уважение ко всем женщинам мира.
А жёсткое, эгоистичное, но при этом масштабное понимание: если он хочет удержать Эльвиру всерьёз — как женщину, как политическую фигуру, как будущую мать своей линии, как силу рядом с собой, — старая система будет ему мешать. Значит, старая система должна быть сломана.
Аурелиус выпрямился медленно.
— Ты ещё пожалеешь об этом.
Ронан чуть склонил голову.
— Нет. Жалеть будут те, кто слишком долго путал владение женщиной с правом на власть.
И одним движением оборвал канал связи.
Ронан ещё стоял неподвижно, глядя в погасшую голограмму, когда тишину прорезал быстрый, сбитый шаг. В следующий миг у входа почти рухнул на одно колено младший служащий технического контура — бледный, с расширенными зрачками и планшетом, который едва удерживал в дрожащих руках.