Келар замолчал. Через двадцать минут он уже сам развернул перед ними схему своего нейроносителя.
— Стандартный контейнер не выдержит, — раздражённо сказал он, водя пальцами по голографии. — Сколько раз вам повторять? Это не архивная ячейка для хранения данных и не студенческий модуль памяти. Самообучающийся контур нельзя просто вырезать и переложить в железку.
На связи молчали трое.
Два представителя палирского научного круга и один член закрытого технологического комитета. Последний явно понимал меньше всех, зато смотрел так, будто уже делил будущую славу.
Келара это бесило сильнее всего.
— Вы говорите о фрагменте Асдаль 4.0? — уточнил старший куратор Палиры.
— Я говорю о невозможности для вас не испортить всё своими руками, — огрызнулся Келар. — Но если упростить до уровня правительственного понимания — да. Фрагмент теоретически удержать можно.
Один из учёных подался вперёд.
— Полноценное ядро?
Келар рассмеялся. Коротко. Зло. Почти весело.
— Полноценное ядро? Вы серьёзно? Да вы даже мой прототип не сможете запустить без трёх аварийных откатов и молитвы всем мёртвым инженерам Палиры. Полноценный Асдаль вас сожрёт раньше, чем вы успеете назвать это “национальным достижением”.
— Тогда что возможно?
Келар резко увеличил схему. В воздухе повис многослойный чип: не просто носитель, а живая архитектура из адаптивных прослоек, буферных цепей и защитных контуров. Не тело. Не разум. Но клетка, способная некоторое время удерживать фрагмент того, что не должно было помещаться ни в одну клетку.
— Временное удержание, — сказал он. — Не перенос. Не копия. Не “новый Асдаль для Палиры”, можете сразу убрать этот идиотский блеск из глаз. Речь о функциональном срезе. Малой части контура, которая сможет существовать вне имперского ядра достаточно долго, чтобы её изучить, стабилизировать и, возможно, вырастить дальше.
Технологический представитель наконец подал голос:
— То есть мы сможем получить независимый ИИ?
Келар медленно повернул к нему голову.
— Вы сможете получить дорогой труп, если ещё раз сформулируете это настолько примитивно.
Пауза стала неприятной. Потом старший куратор произнёс:
— Мастер Артер, Палире нужен противовес Эрраю. После Архонта это уже не вопрос амбиций. Это вопрос выживания расы.
— О, как трогательно. — Келар скривился, его всего потряхивало от возмущения. — Когда мои разработки уходили в имперские военные программы без моего имени, это тоже называлось выживанием расы?
— Сейчас не время для личных обид.
— Это не обиды. Это статистика воровства.
Он провёл рукой по проекции, скрывая несколько ключевых слоёв схемы.
— Мой нейроноситель способен удержать фрагмент самообучающегося контура только при трёх условиях. Первое: автономное питание без имперских стандартов. Второе: оболочка с переменной нейропластичностью. Третье: стабилизатор, который не позволит фрагменту распасться или начать пожирать носитель изнутри.
— Оболочка?
— Дроид. Кибернетическая платформа. Биосинтетика. Дархийская технология, если вы вдруг решили окончательно подружиться с кошмарами. Мне всё равно. Главное — не пытайтесь вставить это в обычный имперский корпус. Асдаль распознает клетку быстрее, чем вы успеете закрыть крышку.
При слове “дархийская” на канале возникла короткая пауза. Келар заметил. Разумеется, заметил.
— Значит, контакты уже есть, — тихо сказал он. — Великолепно. Палирское правительство наконец-то научилось изменять Империи с размахом.
— Осторожнее, мастер Артер.
— Нет, это вы осторожнее. — Келар наклонился ближе к экрану. — Я сейчас единственный, кто понимает, что именно вы пытаетесь украсть у трона. Без меня вы получите не оружие, а проклятую дыру в собственной сети.
Старший куратор сузил глаза.
— Вы предоставите полный прототип?
— Нет.
— Это распоряжение Палиры.
Келар улыбнулся. Некрасиво. Нервно. Но с удовольствием.
— А я всё ещё нахожусь на Орион-17, под носом у Императора, в лаборатории, которую завтра могут вскрыть по одному его приказу. Так что распоряжения Палиры звучат очень вдохновляюще, но умирать за вашу гордость я пока не планирую.
— Вы забываете, кому принадлежите.
Вот теперь улыбка исчезла. Келар медленно выпрямился.
— Я принадлежу своему разуму. Всё остальное — временные политические декорации.
На связи стало тихо. Он знал, что сказал лишнее. И всё равно не пожалел.