Она замерла, пару секунд просто уставившись на экран, прежде чем пальцы сами набрали ответ: "Что это значит?"
Но телефон молчал. Ни слова в ответ, ни точки, ни смайлика.
Пока она сидела, прикусив губу и обдумывая, что вообще происходит, автобус наконец подъехал. Прыгнула в него на последних секундах, почти влетела, едва не сбив дверью ремешок сумки. И в голове крутилась одна и та же мысль: "Почему бы хоть раз не дать мне начать день спокойно? Почему вселенная всегда делает мне подножку? Два-ноль, чёрт тебя побери."
Ответа, конечно, не последовало. Ни от Зары, ни от вселенной. Только пенсионер с затяжным кашлем за спиной да группа школьников впереди, слушающих музыку на весь салон. Роуэн молча вытащила проводные наушники, впихнула их в уши и уставилась в окно.
Через несколько остановок автобус встал намертво. Пробка — плотная, вязкая, как манная каша. Стрелка времени беспощадно ползла вперёд, а пара уже началась шесть минут назад.
Роуэн глубоко выдохнула и пробормотала: — Три-ноль. Скоро пенальти начнутся.
Есть у людей особые дни — когда всё валится из рук и расписание забито под завязку так, что на сон остаются жалкие крохи, а про нормальную еду можно забыть. У Роуэн таких дней было семь в неделю.
И вот сегодня у неё первой парой стоял семинар по судебной практике. И вёл его профессор Чемберс. Тот самый Чемберс, чьё хобби заключалось в одном: вылавливать опоздавших и объяснять им, что чужое время — ценнее их собственного существования. Как бы ей хотелось хотя бы раз опровергнуть эту его бредовую теорию.
Автобус, наконец, дёрнулся с места. Роуэн выскочила на своей остановке так резко, что едва не снесла школьницу с розовым рюкзаком. Бросила рассеянное "извините", хотя куда больше хотелось огрызнуться, чтобы не стояла столбом. Но времени на споры не было — она рванула дальше.
На третьем этаже наконец остановилась, пытаясь сбить с лица предательское, сбившееся дыхание. Одёрнула куртку, втянула в себя воздух и, не торопясь, скользнула в аудиторию почти неслышно, хотя прекрасно понимала: поздно. Опоздание уже прилипло к ней так же прочно, как утренний свет, сочащийся сквозь жалюзи. Профессор заметил её задолго до того, как она добрела до своего места. Не удостоив взглядом, он что-то буркнул по-французски — в той манере, когда терпение у него лопалось с хрустом тонкой кожуры перезревшего плода. И, будто её вовсе не существовало, вернулся к своей лекции.
Роуэн опустилась на стул, разложила перед собой тетрадь, вытащила ручку. Изобразила готовность слушать, готовность писать — но мысли, как нарочно, разбегались, не складываясь даже в простые слова. Где-то на самом краю сознания крутилось одно-единственное имя: Зара. Вечно одна и та же история. Сначала обрывочное, глупое сообщение без объяснений, потом сутки тишины. А после — как по расписанию — звонок. Либо из участка, либо от какого-нибудь её мутного знакомого с прокуренным голосом и неизменной, до тошноты знакомой фразой: "Она не хотела, чтобы ты переживала".
Будто от этого становилось легче.
Переживания были постоянными. С момента пробуждения и до той минуты, когда глаза слипались от усталости. День за днём. По кругу.
Семинар тянулся своим чередом. Чемберс неторопливо рассуждал, вовлекая студентов, разбрасывая вопросы, а Роуэн с трудом боролась с желанием просто уткнуться лбом в парту. Она уставилась на пустую строчку в тетради. Ручка безвольно висела в пальцах. Слова, что появлялись на доске, ускользали сквозь сознание, не оставляя следов. Голос профессора давно превратился в ровный фоновый гул, что-то среднее между гудением вентиляции и занудным подспудным бормотанием юридической лексики.
Она невольно составляла в голове список: после семинара — в библиотеку, затем в магазин. Там — смена до полуночи, и снова домой. А утром всё по новой.
— Мисс Холлис, — спокойно, но отчётливо донеслось с кафедры.
Сердце ухнуло в живот. Фамилия повисла в воздухе, вытеснив из головы любые остатки мыслей. Пара однокурсников обернулась, заранее предвкушая зрелище.
Чемберс не повышал голос. Никогда. Он просто ждал. Глядел на Роуэн с лёгким прищуром, будто что-то измеряя.