— Кто злился? — Роуэн замерла на пороге.
— Ну... отец, конечно, — Грейс медленно повернулась. Будто удивилась вопросу. — Сегодня утром. Ты опять ему нагрубила. Из-за этих слухов. Ты же знаешь, как он не любит, когда о нас говорят.
Роуэн замерла. На секунду в лёгких стало пусто. Медленно подошла, присела рядом, положила ладонь на мамино запястье.
— Мам... его уже нет. Давно. Он умер.
Грейс моргнула. Посмотрела на дочь так, будто впервые увидела. Потом отвела взгляд. Губы дрогнули, но слов не нашлось.
Тишина только сжала сильнее.
Роуэн встала. Подошла к шкафчику у окна, выдвинула нижний ящик. Пластиковый кейс с таблетками лежал на месте. Всё аккуратно разложено: утро, обед, вечер. День за днём. Подписано. По порядку.
И почти всё — нетронуто.
Только первая ячейка была пуста. Остальное — как лежало, так и осталось.
Грудь сжало. В горле защипало. Пальцы провели по блистерам, как будто проверяя — правда это или нет.
— Чёрт, — выдохнула она тихо. — Просто... чёрт.
Лоб уткнулся в дверцу шкафа. Всё внутри щёлкнуло. Переломилось. Перелилось. Накрыло.
Злость пришла первой. Резкая, обжигающая. На Зару. Потому что это была её обязанность. Их маленький, простой договор. Роуэн держала своё слово: тянула работу, учёбу, ночные смены, влачила свои нервы на пределе, лишь бы эта система держалась. И всё, чего просила взамен, — чтобы Зара приходила днём и давала таблетки. Просто... таблетки.
А потом злость на себя. Липкая, тяжёлая. Потому что снова увязла в чужих делах. В этой борьбе с Гамильтоном, в помощи сестре, в работе. Снова поставила всё вперёд, а дом оставила в конце списка. Потому что снова решила, что можно доверять. Пусть и не кому-то чужому, а самой близкой.
И вот итог: мать разговаривает с призраками, а таблетки пылятся в коробке.
Роуэн выпрямилась. Вдавила таблетку из блистера, поймала её в ладонь, налила воды и вернулась к столу.
— Мам, — сказала тихо. Голос дрожал. — Надо выпить это.
Грейс послушно взяла стакан. Запила. Даже не поморщилась. Улыбнулась и пошла мыть кружку, словно всё было как всегда.
Роуэн смотрела ей вслед. Так долго, что в горле встал ком, а в глазах защипало. Ничего не сказала. Просто ушла в ванную, закрыла дверь и села на край ванны, уперев локти в колени. Только теперь позволила себе дрожать. Грудь судорожно заходила. Дышать стало тяжело. Только теперь позволила себе признать, что боится.
И всё равно не смогла заплакать. Только сидела, слушала собственное дыхание и чувствовала, как всё вокруг начинает рассыпаться. Тихо. С лёгким хрустом. Пока она снова и снова пытается чинить чужие миры.
VI
Несколько пропущенных и одно сообщение от Лэйн пришло ещё ночью — короткое, сухое, как всегда. Роуэн заметила его только на парах, когда пыталась сосредоточиться на сравнительном разборе гражданского и уголовного права штата Вашингтон и не уронить лицо в тетрадь.
"Видела. Всё в порядке?" — писала Лэйн.
Роуэн долго не отвечала. Листала старые лекции, делала вид, что слушает, даже нашла в себе силы ответить на вопрос о разнице между деликтом и преступлением. Только потом набрала: "Жива. Выбежала через переулки. Сработало."
Ответ прилетел почти сразу: "Найди камеры. Любые. Переулки, парковки, магазины. Нужны доказательства. И, ради бога, купи себе что-то острое или хотя бы едкое. Баллон, кастет — не важно. Хватит играть в бессмертную."
Роуэн чуть усмехнулась — впервые за утро.
"Если я кого-нибудь этим 'что-то' случайно убью, ты потом будешь меня в суде выгораживать? Справку принесёшь, что это была самооборона?"
Ответа не последовало. Лэйн то ли не оценила шутку, то ли просто промолчала. Или, как обычно, зарылась в работу. Её стиль.
После пар Роуэн не пошла в магазин. Ни сил, ни желания. От одной мысли о ярком свете кассовой зоны, о скрипе двери и чьём-то взгляде — желудок сжимало в узел. Она написала начальнице, что заболела. Сухо. Пару слов о температуре и головной боли. Без извинений. И впервые — без привычного чувства вины.
Зара всё так же молчала. Третий день подряд. Ни звонка, ни сообщения. Ни даже пустого "как вы?".