Роуэн несколько раз брала телефон, набирала номер. Стирала. Писала фразы. Удаляла. Хотелось наорать. Сказать, что мать — не игрушка. Что таблетки — это не мармелад, и они не должны оставаться нетронутыми в ячейках. Что нельзя вот так исчезать. Просто нельзя.
Но не написала. Потому что знала: если сорвётся — добьёт. А Зара и так всё больше отдаляется от семьи.
Вместо смены был врач. Старую карточку вытащила из ящика, записала Грейс к неврологу. Ближайшая дата — через три дня. Казалось бы, немного. Но Роуэн уже знала, как долго тянется каждая минута, когда счёт идёт не на дни, а на часы. Когда каждый час может увести мать ещё дальше.
День полз, как в патоке. Всё через силу. Голова гудела. Тело — ватное. А вечером — библиотека. Тот самый стол у окна, с плохим вай-фаем и трещиной в деревянной кромке. Папки, конспекты, книги по доказательствам и правовому регулированию. Никаких списков. Никакого Гамильтона. Вчера хватило. Сегодня — только учебники. Только то, за что она платила сама.
Впервые за много дней Роуэн вернулась домой так рано. По пути зашла в магазин. Взяла банку мёда, мягкое печенье и зефир в сахарной пудре. Мелочи, ерунда. Но Грейс такое любила. Особенно зефир. Ещё до болезни — всегда прятала пару штук в серванте и ела тайком, как маленькая девочка.
Подъезд встретил привычной духотой и запахом старого деревянного пола. Рука сама нащупала ключи, замок щёлкнул. Внутри было тихо. Слишком тихо.
— Мам? — позвала Роуэн, проходя в кухню. — Я тебе кое-что принесла. Помнишь зефир, который ты любишь?
Никто не ответил.
Она заглянула в комнату. В другую. Телевизор выключен. Кресло — пустое. Кофта, которую Грейс обычно накидывала на плечи, аккуратно висела на спинке стула. Телефон лежал на столе.
Удар в грудь. Холодный, резкий.
— Мама?! — голос сорвался.
Сердце зашлось в панике.
"Где она? Телефон же на верёвке. Она не могла просто снять... Она без него не уходит, никогда."
Мелькнула мысль о Гамильтоне. Быстрая, едкая, как ожог.
Роуэн бросилась в подъезд. Глянула вверх — пусто. Вниз — ни звука. Соскользнула по ступеням, чуть не оступившись. Выскочила на улицу, оглядываясь по сторонам. Детская площадка была пустой, вокруг ни души. Только когда обогнула дом, заметила знакомый силуэт. Недалеко от школы, у забора.
— Мама!
Грейс стояла, слегка покачиваясь. Рядом — мужчина лет тридцати. Зелёная куртка, руки в карманах, лицо спокойное. Он что-то говорил. Тихо. А Грейс кивала и смотрела не на него, а куда-то вверх. На небо или, может, на дерево. Лицо было удивлённо-умиротворённым, как у человека, который вспомнил что-то важное, но не может это назвать.
Роуэн подбежала. Схватилась за руку — морщинистую, прохладную.
— Мам! — выдохнула. — Господи…
Грейс обернулась. Улыбнулась.
— Закат... Ты только посмотри, как он... разлился. Или растаял. Он ведь... такой, как был тогда. Там... где скамейка пол яблоней. Ты ещё совсем маленькая была. Или это не ты?.. Но я точно помню, что... кто-то всегда приходил смотреть на него. Это же сегодня, правда?
— Ты ушла одна? — голос дрожал. — Почему ты не сказала? Телефон оставила, мама! Я пришла, а тебя нет. Чуть с ума не сошла!
Мужчина отступил на шаг. Показал жестом — я тут ни при чём.
— Простите, — спокойно сказал он. — Увидел её у дороги. Она шла медленно, смотрела вверх, почти не замечая машин. Я из сорокового дома. Проводил сюда, вдруг помощь понадобится.
— Всё в порядке, милая. — вмешалась Грейс, уже тише. — Я просто... шла, шла, и вот оно — светлое. Так хорошо стало. Хотела позвать тебя, но не помнила, как...
Роуэн смотрела на неё долго. На лицо — уставшее, немного рассеянное. На руки, сжимающие пустой листок, откуда-то вырванный.
Только потом выдохнула.
— Пойдём домой, ладно? Я кое-что для тебя принесла.
Грейс кивнула. Посмотрела на бумагу в руке, будто впервые увидела её. Потом — на закат. И только потом на дочь.
— Я что-то... забыла. Но очень хотела зефир. Так хотела, что... наверное, и вышла. Прямо целый день о нём думала, представляешь?