— Отпусти, ублюдок, — зашипела она и врезала коленом в пах.
Тот согнулся на долю секунды, но этого хватило, чтобы вырваться.
Побежала.
Тело двигалось на автомате. Поворот. Мимо стены. Мимо мусорного бака. Прыжок через выбоину — нога подвернулась. Асфальт резко приблизился. Падение. Встать. Рывок вперёд.
Не успела.
Кто-то схватил сзади. Резко. Жёстко. Руки заломило. Удар кулаком пришёлся в бок. Второй — по спине. Дыхание выбило. Мир качнулся. Тело швырнули обратно на землю. Роуэн успела выставить руку. Плечо хрустнуло. Ладонь обожгло асфальтом.
— Нехрен выпендриваться, сучка, — прошипел кто-то сверху.
Снова подняться. Шатаясь, на негнущихся ногах, пошла в клинч. Зубы стиснуты. В голове — вата. Кулак вперёд — удар. Слабый, почти вхолостую. Плечо — бесполезное. Вторая рука не слушалась.
Доля секунды. Прилетел ответный удар в висок. Острый, гулкий. Потом — в рёбра. Ещё раз. Ещё. Она снова отлетела к стене. В ушах звенело.
Локоть — в нос. Нога — в колено. Удар в живот. Ещё один, по бокам. Воздух выбило окончательно. Перед глазами мелькнуло, заплясали звёзды. Мгновение, и всё посерело. На этот раз — уже не встала.
— Дура, — зарычал второй. — Сиди спокойно, мразь!
Роуэн закашлялась. Кто-то хватанул за волосы, усадил на колени. Руки дрожали. Пальцы вцепились в холодный тротуар, посыпанный осколками стекла. Вкус железа забил рот. Голова качнулась вниз.
Мир раскачивался. Снег. И алые капли на белом. Откуда — уже не разобрать. То ли бровь, то ли нос. Или, может, где-то внутри. Мысли оказались сухими, чужими. Не страх, просто догадки.
Она смотрела на эти капли. Слишком яркие, манящие. Глаза не могли оторваться. В голове звенело, она почти не работала. Роуэн сидела, как в молитве, только не к Богу. Мысли скакали обрывками: "Лишь бы вернуться. Домой... Мама не справится. Без меня — нет. Пожалуйста... не сейчас. Пусть хватит крови, чтобы дойти. Хоть чуть-чуть..."
Снег ложился на кожу. Кровь капала. Рот чуть приоткрыт. Холод обжигал зубы, ладони липли к асфальту.
Где-то вдали — звук. Хлопок дверцы. Шаги. Медленные, хищные. Смех. Нервный, хриплый. Кто-то присел на корточки. Роуэн не поднимала головы — сил не было. Только слышала дыхание. Ровное. Спокойное. Почти ленивое. И чёрные брюки. Лакированные туфли. Мир плыл, линии расплывались, но эти туфли въелись в глаза.
— Ну надо же, — голос рядом раздался почти с усмешкой. — Как долго ты от меня бегала. Похвально.
Он усмехнулся. Тихо. Театрально.
— Ро-у-эн, — растянул имя, будто пробовал на вкус. С нажимом на первую гласную. Медленно, с толикой удовольствия. — Это ж что надо было курить, чтобы назвать так девочку?
Пальцы — тонкие, в перчатках — легко приподняли прядь волос с её щеки.
— Твоя мама? Или... папочка?
Губы у него растянулись в усмешке. Она не видела, но знала это точно. Чувствовала. Хищник улыбается именно так, когда добыча уже не может бежать, и остаётся лишь сомкнуть челюсти.
Одно слово ударило сильнее, чем все удары до этого.
Папа.
Память — коварная дрянь. Не спрашивает, просто приходит. Врывается, распахивает двери, поднимает пыль.
Щелчок. Короткая вспышка. Хлопок двери. Кухня. Крик. Всполохи гнева, как гроза посреди ночи. Маленькая Роуэн стояла в дверях. Босиком. В ночной рубашке с выцветшим рисунком. И молчала.
— Она опять это сделала! — кружка с глухим стуком врезалась в раковину. Треск фаянса. — Опять!
— ***, прошу тебя, тише... Она же ребёнок, — голос матери звучал глухо.
— Ребёнок? — голос взвился. — Это не ребёнок. Это ходячее недоразумение! Девчонка, которая только и делает, что выводит меня из себя. Потому что ты её балуешь. Всё с рук сходит!
Роуэн стояла тихо. Её никто не замечал. Или делали вид, что не замечают.
— А знаешь, почему она такая? — он рассмеялся. Коротко, будто всерьёз понял что-то важное. — Потому что девочка. Потому что ты родила не того.
— ***, прошу...