Он наклонился ниже и произнёс почти шёпотом: — Если опоздаешь — пеняй на себя.
Выдохнул дым ей прямо в лицо. Насмешливо.
— И если решишь слинять, как твоя сестричка... которая сейчас в Лос-Анджелесе отрывается. Песенки. Тусовки. Такая сладенькая...
Пауза.
— По её тоненькой шее этот ножик пройдёт первым. А потом...
Он задержал дыхание. Уголки губ дёрнулись в тугой ухмылке. Наслаждался паузой.
— Потом я доберусь до вашей мамочки. Грейс, да? Милая, забывчивая Грейс. Ты ведь не хочешь, чтобы последний звук, который она услышит в жизни, был её собственный хрип?
Роуэн не ответила. Не отвела взгляда. Ни дрогнула. Просто продолжала сидеть — почти неподвижно, почти смиренно. Будто бы её уже не было. Только пульс под кожей. Только стук сердца.
Брэд смотрел на неё ещё пару секунд. Потом коротко хмыкнул.
— Молчишь? Ну... ладно. Ты и так всё поняла.
Он шагнул ближе. Её тело дёрнулось на автомате, но дальше просто не хватило сил. Просто не хватило.
Куртки на ней уже не было. Видимо, сдёрнули ещё тогда, в самом начале. Остался только старый свитер. Серовато-зелёный, с вытянутыми локтями и мелкими катышками. Тот самый, который Грейс когда-то сшила вручную, по выкройке из журнала десятилетней давности. Тот самый, который Роуэн вчера натянула на собеседование.
— Хорошая тряпка, — пробормотал Брэд, скользя взглядом по ткани. — Старая, наверное.
Он взял Роуэн за руку — не грубо, но с той самой пугающей, размеренной аккуратностью, от которой веяло чем-то по-настоящему опасным. Поднял. Медленно закатал рукав. И вдруг — без пафоса, без угрозы — прижал тлеющий край сигареты к коже.
Шипение. Резкий, едкий запах горелой плоти. Боль вспыхнула так внезапно, так отчётливо, что вырвала из Роуэн первый громкий звук. Не просто стон — крик. Гортанный, рваный. Тело дёрнулось. Руки, ноги — всё сразу. Инстинкт, голое животное желание вырваться.
Брэд отпустил. Просто разжал пальцы. Даже не пытался удержать.
— Чтобы не забыла, — сказал тихо, привычно растягивая слова.
И повернулся без спешки. Будто только что отдал мелочь кассиру. Сделал несколько шагов к выходу из переулка. Остановился.
— Ах да... совсем забыл, — протянул он, не оборачиваясь. — Если вдруг решишь втянуть в это кого-то... вроде той самой офицерши... не удивляйся, когда вычитаешь в новостях о чьей-то пропаже.
Пауза была короткой. Он даже не стал ждать ответа. Просто бросил через плечо, всё так же не оборачиваясь: — Забери его.
Второй подошёл, молча подхватил под руки того, что до сих пор стонал и пытался встать, опираясь на стену. Поволок к машине. Мотор завёлся почти сразу. Фары вспыхнули, на секунду вырезали светом всё вокруг. Роуэн зажмурилась. Тело дрожало. Рука горела.
Гул мотора. Скрип шин.
Потом — тишина.
И только тогда, спустя несколько долгих секунд, до неё медленно начало доходить: всё закончилось. Никто больше не держит. Никто не дышит ей в лицо. Никто не стоит за спиной.
Она осталась жива.
Несколько долгих минут Роуэн просто сидела, как пустая оболочка. Голова опущена, рука с ожогом безвольно лежала на коленях. Дышала часто, коротко, будто боялась: вдохни глубже — и мир окончательно развалится.
Хотя он уже развалился.
Она медленно подняла голову. Холодный воздух резал лицо. Веки ныли от удара, губы опухли. Рёбра отзывались тупой, глухой болью, а в голове крутилась одна мысль, короткая и упрямая: "Только бы не сломаны. Завтра ещё добраться до обучения, иначе... не примут".
С усилием, почти на четвереньках, она поднялась. Опёрлась о стену. Колени дрожали, дыхание сбивалось, в висках стучало. Каждый сантиметр тела отзывался болью. Она зажала обожжённую руку, кожа на месте ожога была покрасневшая, вздутая.
Оглянулась. Куртка валялась у самого мусорного бака, в который, кажется, кто-то влетел из тех мужиков.
Медленно подошла. Осторожно, шаг за шагом. Наклонилась — резкий укол боли прострелил бок. Подняла куртку. Ткань разодрана, молния вывернута, рукава в лохмотьях. Подклад пропитан грязью и кровью. Носить её уже было нельзя.