«И чего крутит? — глядел Ерофей в глаза, потухшие, казалось, до рождения. — Скажи прямо: нужен козёл отпущения».
Редактор отстукивал на подлокотнике военный марш, выплёвывая слова, как косточки.
Чтобы бомба не превратилась в хлопушку, нужна фигура вроде Дорофея Ветца.
Ерофей вздрогнул.
Конечно, мёртвые никому не интересны, — ухмыльнулся редактор. — Однако.
Он оборвал на полуслове, но Ерофей заметил, как
жадно блеснули потухшие глаза.
«Значит, ему нужен Ветц.»
Кандидатура за мной?
Вместо ответа редактор склонился над бумагами, и прежде, чем захлопнуть дверь, Ерофей разглядел, что он играет в «крестики-нолики».
Это было в среду.
А в четверг Ерофей топтался на лестничной клетке перед табличкой «Лилит Ветц». На третий звонок открыла женщина.
Я собираю материал, — сказал он, думая о том, как ломаются фотовспышки, освещая её грудь. — О Дорофее.
Женщина медленно ввернула «шпильки» в пол и поплыла по коридору, предоставляя ему самому закрыть дверь. Снаружи или изнутри. Ерофей выбрал второе.
Мне очень неловко, — бормотал он на ходу, — но я должен узнать подробности.
И смущённо смолк.
Так ты хочешь устроить вечер воспоминаний? — помогла она, сразу перейдя на «ты». Зацепив ногой табурет, она расчёсывалась перед зеркалом, и её волосы падали так же лениво, как и слова. — Нас познакомил Никодим.
У Никодима Ртова Ерофей побывал ещё утром. От продюсера за версту пахло деньгами, и он вышагивал так, будто нёс на подносе свои грехи. Ерофея он принял неожиданно тепло, долго говорил о журналистике, потирая, будто под краном, жирные ладони. «Телевидение — это свобода моего слова и твоего уха!» — трясся он всем телом, но было видно, что ему не смешно.
А под конец, смерив Ерофея взглядом, дал адрес Лилит.
Никодим предложил мне участвовать в его передаче, — вскользь обронил Ерофей, вспоминая, как, прощаясь, продюсер хлопал его по плечу. — Вместо Дорофея.
Этого говорить не стоило, но Ерофей не удержался. Он выложил диктофон, который, однако, не решался включить.
И когда пробы?
Завтра.
Ну что же, ты создан для телевидения, старый волк это сразу почуял.
И, отложив гребень, выдвинула ящик.
Травки?
Комната была небольшой и быстро наполнилась дымом.
Как тогда. — протянула сигарету Лилит.
У неё навернулись слезы. Однако на соломенную вдову она была не похожа.
Ещё?
Разломи пополам.
А через полчаса слова стали лишними.
Я простой репортёр, — пробубнил Ерофей, уставившись на ненужный диктофон.
Она прикрыла ему рот ладонью:
Ты останешься?
А в пятницу Ерофея брали в оборот.
Держись раскованно, — поучал в гримёрной Нико- дим, — публике нужны не мысли, а настроение.
И кадры замелькали, как в немом синематографе. Сменяя друг друга, они налезали краями, будто неумело склеенные. Но Ерофей радовался, как мальчишка. Попасть в мир Ветца, прожить кусок его жизни! Ерофей осторожно наводил о нём справки, но вокруг разводили руками. Разговорчивее других оказалась гримёрша.
«Истина, как жар-птица, — выщипывая ему брови, шепнула она. — Ухватишь — не будешь рад!»
А сразу после дебюта в «мобильном» раздался насмешливый голос:
Значит, всё-таки Ветц. Ну-ну.
Слова извлекались из молчания, как яйцо из бульона.
Впрочем, живые никогда не виноваты.
Ерофей нервно отчеканил:
Но, похоже, он чист.
На том конце хрипло рассмеялись:
Свято место доходным не бывает!
Последовала пауза, будто редактор выбирал нужную клетку, которую перечёркивал крестом. А когда Ерофей собрался дать отбой, пролаял:
Копайте, копайте, за каждым что-нибудь есть!
Пятница всё не кончалась.
Есть золотое правило, — тараторил Никодим, — важно не какой ты, а каким тебя хотят видеть.
Они сидели за бутылкой коньяка, сливаясь капельками ртути.
Ветц соблюдал его свято. А какой ты на самом деле, даже мать родная не знает.
Это точно, — подставив стул, вклинился оператор. — Знают разве там, — и, закатив глаза, ткнул пальцем в потолок.
Так мы и сами боги, — усмехнулся Никодим. — Господь кормил обещаниями, а мы — телевизионными грёзами.
Оператор заржал.
Время тянулось, как похоронная процессия. Ерофей всё чаще говорил «да», когда думал «нет», и открывал рот, словно под фонограмму.
Выпили «расходную».
Завтра пиарим Николая Николаевича.
А кто это?
Тот, кто платит.
Так вспыхнула потухшая «звезда», так воскрес Доро- фей Ветц. Ерофей влез в его пижаму, носил его тапочки и читал дневники, которые принесла Лилит.