Даже при самой вольной логике невозможно понять, почему же массовые репрессии — необходимая цена за строительство, почему без них все бы остановилось? Люди бы отказались работать? Но они работали, как мы видели выше, из энтузиазма. И.Клямкин считает, что и для поддержания энтузиазма нужна была кровь. Но не в таких же количествах! Даже если допустить, что диктатура пролетариата, монопольная власть одной партии и т.д. неизбежно ведут к массовым репрессиям, то и в такой схеме эти репрессии выглядят как трагические издержки, и приписать им роль цены за строительство никак не удается. Что за странная концепция!
По И.Клямкину получается даже, что из двух собратьев, рабочего класса и сталинизма, более кровожадной силой был как раз рабочий класс. Сталинская логика «утверждалась, пробивала себе дорогу в жизнь, питаясь и усиливаясь идущими из него импульсами». Какие же это импульсы? Вот какие: «Именно при НЭПе в городе и деревне образовались большие группы людей, которые могли чувствовать себя обделенными революцией и в ком усиливалась поэтому неприязнь к тем, кого НЭП экономически поднимал вверх. Так что слово «враг» не надо было выдумывать, оно витало в воздухе, у многих было уже на языке, его оставалось лишь произнести вслух. И оно было произнесено».
Опять Сталин — всего лишь выразитель умонастроения многомиллионных масс завистников. Но он хоть не обманулся (родство душ). Другое дело — бедные доверчивые «интеллигентные, европейски образованные политики». Косноязычные голоса наших бездуховных, выброшенных из всякой культуры рабочих их почему-то очаровали: «Обманулись те интеллигенты «наверху», кто, прислушиваясь к их голосам, поверил, что ради будущего можно вернуться в прошлое, ради высшей культуры нырнуть в бездну внекультурья». Такую «правду» выговорить действительно нелегко.
Большое внимание И.Клямкин уделяет проблеме энтузиазма советских рабочих. Это понятно: если утверждаешь бездуховность и безнравственность целого класса, как-то надо объяснить наличие энтузиазма. Ведь это — проявление духа.
Проблему И.Клямкин решает двумя ударами. Во-первых, раскрывает глаза на очень низкое качество этого энтузиазма: «Он неэффективен, нерентабелен, он прикован исторической цепью к слову «больше» и отделен исторической пропастью от слова «лучше», он растворяет «я» в «мы», творчество подменяет репродукцией, тиражированием достигнутых кем-то и где-то количественных (не качественных) образцов, именуемых распространением передового опыта. Грустно? Да, грустно».
Грустно потому, что описание этого «прикованного цепью к слову» энтузиазма — грубая подгонка реальности под идеологическую схему. Вот два-три примера. Энтузиазм советских ученых и конструкторов 30-х годов имел совершенно ту же мотивационную и духовную структуру, что и энтузиазм рабочих. Но это был период феноменального взлета продуктивности творческой мысли, вошедший в историю науки и техники как уникальное явление. Другая сфера — угольный забой. Был ли энтузиазм Стаханова тупым и репродуктивным? Стаханов сделал по сути дела открытие, имеющее даже мировоззренческое значение — он научился находить и почти ощущать критические точки, средоточие напряжений в угольном пласте, удар в которые сразу обрушивал большие массы угля.
Оболванил ли людей такой энтузиазм, превратил ли в стадо бессловесных «мы», показывает опыт войны. Как разительное отличие наших войск, немецкие генералы замечают следующее: у немцев гибель командира и его заместителя сразу вызывала замешательство и дезорганизацию подразделения! У нас же сразу поднимался сержант или рядовой и кричал: «Слушай мою команду!». Каждый ощущал себя личностью, готовой принять ответственность. А могли разве оболваненные люди породить творческое партизанское движение?
Сейчас трудно найти публициста, который не призвал бы себе в союзники Андрея Платонова и Достоевского, выковыривая из их произведений, как изюм из булки, нужные сентенции. А как ответить на такой вопрос: подтверждает ли весь труд Платонова образ советского энтузиазма как силы, выхолащивающей творчество, подменяющей его тиражированием чужих образцов? Совершенно наоборот! У Платонова это взрыв творчества, приобретавший даже разрушительный характер. Да и с тезисом о бездуховности советских людей от Платонова лучше подальше!
Второй способ, которым И.Клямкин разоблачает энтузиазм, состоит в обнажении его неприглядных «системных корней». Оказывается, не объективная реальность страны, не внутренняя, почти религиозная мотивация людей на строительство города-сада была источником энтузиазма. Он был вызван искусственно, «массовый энтузиазм — порождение той самой военно-коммунистической организации хозяйства, от которой мы и стремимся избавиться». Более того, энтузиазм якобы подпитывался кровью жертв сталинизма. И.Клямкин доказывает это так: «Административная Система — это система военного коммунизма. А военный коммунизм — это система, которая вырабатывает энтузиазм и героизм лишь в той мере, в какой они служат (или кажется, что служат) достижению победы над явным или мнимым врагом».
Итак, энтузиазм вырабатывают, чтобы уничтожить врагов (причем упаси бог выработать больше, чем надо!), а «гигантский аппарат для массового производства врагов» Сталин включает «для стимулирования трудового порыва». Прямо вечный двигатель.
И.Клямкин говорит об утрате нравственного смысла жизни индустриальных рабочих СССР, которые «не имели личного быта» и «готовы были всем пожертвовать, все отдать, могли работать столько, сколько надо, и намного больше». Он даже удивляется непонятливости воображаемого читателя: «Вдумайтесь, это же очень просто: если вы лишили себя настоящего, если вы в нем не живете, а «переживаете» его, то что принесете вы в будущее? Только то, что имеете. И ничего больше».
По этой логике, нравственный смысл наша жизнь обрела лишь во времена Брежнева, когда «миллионы людей… бросились устраивать свою частную жизнь». Но поди ж ты, и тут у нас все не так, как в «мировой семье народов»! Вместо того, чтобы все сделать культурно, со вкусом — устроили «невиданный всплеск бытоустройства — импульсивного, жадного, неумелого, в чем-то ущербного, поглощающего все душевные силы». Ну можно ли принимать такую публику в «мировую семью народов»!
Поднимая вопрос о нравственности, И.Клямкин идет на риск. Ведь у многих читателей об этом предмете сохранились старомодные понятия. Что получается? Сейчас, следуя призывам публицистов, мы почти готовы переориентировать наши усилия с индустриализации нашей еще весьма слабо развитой страны на то, чтобы хорошо жить «вот сейчас, здесь». Предлагается даже не переориентация, а «тектонический сдвиг» в сторону производства продуктов потребления! Но чтобы говорить о таком сдвиге, надо, очевидно, иметь что сдвигать. Мы сейчас вольны делать выбор — пустить ли металл на производство рельсов для модернизации железных дорог или продать его за рубеж и накупить иномарок. Но свободу эту мы имеем только потому, что наши отцы и деды отправляли весь металл и цемент на строительство заводов, а сами ютились на «казенных койках в бараках». Они сделали такой выбор, вознаграждая себя мыслью, что тем самым обеспечивают нам свободу выбора сегодня. Мы этим пользуемся, но брезгливо кривимся: мол, какой же вы все-таки, папаня, были безнравственный.
Понятие о нравственности, как сказали бы цивилизованные англичане, «слегка нетривиальное».
Не менее оригинально и смежное понятие — временщик. Тот, кто готов сейчас продать на Запад все, что покупается, чтобы импортировать товары потребления и вдоволь насладиться, заслуживает одобрения — у него будет что принести в будущее (если накупит ноские вещи). Те же, кто во всем себе отказывал, чтобы строить для будущих поколений, заслужили в 1989 г. такую сентенцию: «Это было время всеобщего, тотального временщичества, ощущающего себя посланием вечности… Ничего своего. Ни у кого. Всё временно. Все временщики».