В этой нечуткости есть бесшабашность, которая не раз оборачивалась трагической ошибкой «удачливой» части России. Не дай бог повторить такую ошибку.
Март 1989 г.
Устранение догм или смена модели общества?
Есть какая-то ирония судьбы в том, что нынешний период нарастающего дефицита жизненно важной информации своим девизом имеет гласность.
Есть ли измерение для этого понятия? Думаем, что да. Гласность измеряется не количеством информации о катастрофах или преступлениях и проступках давно почивших правителей (это — ее элементарный уровень). Главное — степень информированности людей о ключевых, определяющих их позицию и поведение событиях современности, а также о тех готовящихся изменениях в обществе, которые повлияют на жизнь людей. Эта величина может уменьшиться даже если количество информации возрастает — в том случае, если еще быстрее возрастает число событий и назревающих перемен. Именно это и происходит сейчас. В период застоя общественные процессы были заморожены, мы сползали к кризису медленно и плавно. Огрубляя, можно сказать, что и сообщать-то людям было не о чем. Сейчас процессы приобрели бурный, взрывной характер. Количество сообщаемой информации, конечно, резко возросло — но этот рост был несопоставим с интенсивностью важных событий. В результате степень удовлетворения потребности в информации резко снизилась по сравнению с временами застоя.
В разных частях страны происходят политические забастовки. Перебрасываются войска, дело порой доходит до эрозии власти, когда «порядок в городе охраняют дружины официально не зарегистрированных организаций». Но из путанных, противоречивых, бестактных уже из-за своей краткости сообщений трех-четырех «пожарных» корреспондентов понять ничего не возможно. О перипетиях конфликта сингалезцев с «тиграми освобождения Тамил Илама» мы знаем несравненно больше. И это — общая норма, а не исключение. Объем, качество и ответственность информации, даваемой о важнейших событиях, никак не соответствуют их значению. И причина этого — отнюдь не в нехватке газетных полос или телевизионного времени.
Не лучше обстоит дело и в обыденной бытовой сфере (хотя и здесь, впрочем, ситуация приобрела политическую окраску). На фоне успокаивающих заверений о том, что повышения цен не произойдет без всенародного обсуждения, это повышение происходит постоянно. И возникает вопрос: а контролирует ли правительство экономическую ситуацию? Или административная система негласно демонтирована задолго до создания альтернативных регулирующих механизмов? И почему общество не предупредили о такой акции?
Все население крайне взволновано ситуацией с мылом. Взволновано даже не его нехваткой (хотя и это важно), а тем, что за целый год правительство не дало этому вразумительного объяснения. По сути, нет информации и о самом положении. То говорится, что производство не сокращалось. Назавтра читаем, что для производства мыла нет кальцинированной соды. Еще через месяц Политбюро ЦК КПСС выносит партийные взыскания за «халатное отношение» и поручает открыть новые мощности. Налицо неспособность не только контролировать положения с производством и распределением простейшего продукта, но и сообщить населению достоверную информацию.
И все-таки все это несравнимо с тем, как преподносятся обществу готовящиеся кардинальные изменения самих его оснований, всего нашего будущего бытия. Та легкость, с которой то с одной, то с другой трибуны мельком говорится о таких сдвигах, которые чреваты разрушительными социальными взрывами, не может не пугать. И отсутствие гласности только усугубляет нарастающее ощущение, что причина нашей драматической ситуации не в том, что перестройка идет слишком медленно, а в том, что она идет во многом не туда, но направление нам не сообщается. Похоже, такая постановка вопроса вообще считается недопустимой. Перестройка представляется одновариантным процессом («иного не дано!»). И разница между консерваторами и теми, кто критикует «из левацкого угла», якобы лишь в том, что первые требуют притормозить, а вторые — двигаться слишком быстро. А направление, мол, у них одно и то же. Вряд ли в это можно поверить.
Вот некоторые изменения, о которых говорится вскользь, но которые по сути дела означают переход к совершенно новой модели общества.
В краткой, мало кем замеченной заметке в «Литературной газете» (В.Соколов. «Горячий август». «Литературная газета», 7.09.1989 г.) говорится, что в сентябре депутатам будут представлены проекты, содержащие «непривычные нам дотоле понятия — рынок труда, банкротство убыточных предприятий…». Что же означают эти понятия, о которых говорится как о сущих безделицах?
Говорят — рынок труда. Можно догадаться, что имеют в виду нечто, имеющееся в развитых капиталистических странах — ведь их нам предлагает за образец «настоящего социализма», никто не прельщает нас благами Заира. Но применять слово рынок к ситуации развитых стран надо очень осторожно. Без разъяснения оно просто искажает реальность. Там, где есть сильные профсоюзы, действует коллективный договор с жестким «внерыночным» контролем. В других случаях, когда удается не допустить возникновения действенного профсоюза, фирма устанавливает патерналистские отношения с рабочими, а это тоже далеко не просто рынок. В том виде, как мы его привыкли понимать, он остался, наверное, именно в теневой экономике капиталистических стран (тайный найм без социальных гарантий) — но она преследуется и государством, и профсоюзами.
Нормальный рынок труда существует именно в слаборазвитых странах, где в условиях огромной безработицы действуют «законы джунглей» периода первоначального накопления капитала. Учитывая реальное состояние нашей экономики, уровень коррупции и темперамент истосковавшихся по «живому прибыльному делу» будущих предпринимателей, можно с большой долей вероятности предположить, что у нас рынок труда будет, скорее, воспроизводить модель слаборазвитых стран.
Переход к «непривычным нам дотоле понятиям» — шаг принципиальный. Используемые категории и понятия — не шелуха идеологии, они тесно связаны с неявно стоящим за ними содержанием. Если мы в отношении социализма начинаем говорить рынок труда, то это означает отказ от принципа «от каждого — по способностям, каждому — по труду». Здесь не должно быть иллюзий. Известный принцип социализма у нас, конечно, не выполнялся, но он служил ориентиром. Если мы сейчас, по зрелому размышлению, придем к выводу, что этот принцип неверен вообще, или невозможен для нас на время перестройки — тогда, разумеется, от него надо отказаться. Но такие вещи не делаются тайком, без какого бы-то ни было обсуждения. А совмещать несовместимое в своей идеологии партия не может.
Ведь что означает, в конечном счете, на уровне абстракции, понятие «рынок труда»? Оно означает, что общество не обязуется создать каждому гражданину рабочее место, он теряет право на труд — он выносит свою рабочую силу на рынок, а там как повезет. Желающий продать на рынке свой товар, естественно, не имеет права рассчитывать на то, что товар будет с гарантией куплен. Рынок — стихийный регулятор. Принцип оплаты по труду отпадает уже сам собой — он к рынку вообще не имеет отношения. Цена на рабочую силу определяется прежде всего спросом и предложением, и быстрый рост безработицы в стране сразу эту цену собьет. В этой ситуации увещевания «не бастовать» будут даже безнравственными, законы рынка труда — жестокие законы.