Вернемся к утверждению о якобы «объективно существующей связи естественнонаучного и нравственно-этического». Это и есть радикальное, крайнее отрицание науки Нового времени! До этого не дошел бы и такой оголтелый антисциентист, как я. «Так создают для науки объект по существу вненаучный и сверхнаучный, а ценности исследуют методом, которому они неподсудны. Научно ценность не только нельзя исследовать, но нельзя и уловить», — писал Н.Бердяев в 1914 г. А уж о западной философии науки и говорить нечего: с Бэкона, через Канта, Вебера и Поппера вплоть до наших дней лейтмотивом звучит утверждение, что наука отделена от морально-этических ценностей. Она изучает «то, что есть» и не может ничего сказать о том, «как должно быть». Разделение между знанием и совестью, между «Есть» и «Должно быть» и означало возникновение объективной, ориентированной на истину Науки (в противоположность и народному подсознанию, и Ведам).
Но ведь это все — банальные вещи! И в статье своей я говорил лишь о трагедии науки, которая купила аналитическую и технологическую мощь ценой отхода от совести и породила «цивилизацию, которая знает цену всего и не знает ценности ничего». И я ставил тот же вопрос, что и И.Пригожин: может ли наука вновь соединить тело и душу, Природу и человека, знание и совесть без того, чтобы породить «общество дуче-фюрерского типа»? Попперианцы и либералы говорят: нет, не может! Пригожин говорит: да, может! Я в своей статье ответа не дал — я не знаю. А для Н.В.Карлова, оказывается, и проблемы такой не существует. Он различия между картезианской наукой и Ведами просто не признает.
Из всего этого становится можно понять, почему Н.В.Карлов опирается на Улугбека и с тоской ждет «крутых социально-политических перемен» в человечестве. На мой взгляд, это естественная реакция человека, не оторванного от народного подсознания и переживающего, пока еще подсознательно, трагедию традиционного общества, которое железной рукой и за 500 дней стараются вогнать в «мировую цивилизацию». И случай с наукой — лишь частность. А общее в том, что наши идеологи создали для нас искаженный образ этой цивилизации, умолчали о ее тяжелом культурном кризисе (как, впрочем, и обо всех прочих проявлениях общего кризиса индустриализма). Ведь даже рыночную экономику — сложнейшее порождение специфической западноевропейской культуры, основанное на глубоком иррациональном, религиозно-этическом фундаменте, — нам представили как тривиальную технологию распределения, которую одинаково легко могут освоить и православные, и мусульманские народы.
Моя статья в «Вопросах философии» — не более чем ликбез. Это одна из цикла лекций, которые в Испании меня попросили почитать «на общественных началах» учителям провинциальных средних школ. И тот факт, что в Москве эту статью деятели ранга Н.В.Карлова посчитали манифестом чего-то (неважно, чего), вызывает тяжелое, удручающее впечатление. В какое же болото вы ведете свой доверчивый народ, господа духовные пастыри? Ведь нельзя же черпать гуманитарные знания лишь из журнала «Огонек».
Теперь я сделаю реплику по поводу другой рецензии — Н.Ф.Реймерса и В.А.Шупера — на ту же мою статью.24 Думаю, полезно увидеть здесь критику моего антисциентизма «с другого конца».
Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер считают, что в СССР вышел из окопов «фейерабендизм» (!) и что работы, которые «отрицают суверенное право науки на познание мира, равно как и объективный характер научного знания, встречаются весьма часто, однако статью С.Г.Кара-Мурзы можно назвать манифестом этого направления». Как говорится, «браво придумано, сизый нос!», но дело не в этом. Обзывайте как угодно — КГБ у нас теперь добрый, как перестроившийся Бармалей. Гораздо важнее выделить позитивные утверждения оппонентов, из которых и будет ясно, почему им так противна моя статья.
Итак, вот что говорят Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер о месте науки в обществе: «Наука как источник знаний — лишь информационная, а не управляющая подсистема в обществе… Наука враждебна догмам. Она всегда противостоит религии… В глубинах своих наука враждебна и власти».
Все эти утверждения противоречат тому, что мы знаем о современной науке. И противоречат не слегка, а полностью, абсолютно. Наука давно стала управляющей подсистемой, так что под оболочкой представительной демократии скрывается государство принятия решений, основанное на замене политического выбора научным анализом. Говорить, что наука враждебна догмам и тут же ввертывать словечко «парадигма» вообще нелепо. Без строго охраняемых догм наука не могла бы существовать. Что наука в глубине своей религиозна, хотя и безбожна — показано многими философами, в том числе столь разными, как Бердяев и Вебер. Наконец, миф о взаимной враждебности науки и власти мог родиться лишь в воспаленном революционном сознании наших ученых-демократов. Достаточно посмотреть на персональный состав наших парламентов и лично на тов. Е.П.Велихова, чтобы оценить качество этого мифа.
О науке нашего Отечества у Н.Ф.Реймерса и В.А.Шупера говорится лаконично, содержание заменяется стилем, фразеологией: «и тут наша благословенная страна внесла поправку в общий ход развития… Можно сгореть от стыда за науку своей страны… Нет, не мировая наука повинна в кризисе цивилизации. Напротив, кризис цивилизации, едва не опрокинутой иррациональными массами, проявляется в антисциентизме, который, как и все прочие болезни общества, проникает и в научную среду. Наука куда менее виновата перед обществом, чем общество перед ней, но общество так устроено, что вина всегда возлагается не на тех, кто больше всего виноват, а на тех, кого меньше всего любят».
Что на это скажешь? Остается допустить, что поношение своей страны и ее иррациональных масс делается из горячей любви к России — эдакий «смех сквозь невидимые миру слезы».
Определив свое видение взаимоотношений науки и общества, Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер переходят к привычным идеологемам наших либералов-рыночников. Но их они облекают в столь унылую оболочку механистического детерминизма, что даже Адам Смит поспешил бы откреститься. «Объяснять иррационалисту [это мне — С.К-М], что заставить экономику развиваться не в соответствии с объективными законами, а в соответствии с нормами христианской морали… так же невозможно, как невозможно заставить камень падать вверх…» и т.д.
Ликуй, Маркс! Рви на себе волосы, Вебер, со своей «Протестантской этикой и духом капитализма» (на которую же и ссылаются Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер)!
Но все это — лишь гарнир к главной мысли наших видных экологов. Мимоходом намекнув, что по структуре мышления их оппонент-иррационалист сходен с активистом общества «Память», мечтающем о полном уничтожении евреев (до чего же обеднел набор ярлыков), они тут же ассоциируют его с другим образом врага — католической церковью. Оказывается, наш общий грех — забота об «экологии человечества» (см. папскую энциклику Иоанна Павла II «Центесимус аннус» 1991 года), о том, чтобы маргинализация бедной части человечества и ее ограбление теми тринадцатью процентами населения Земли, которые проживают в «обществе потребления», не привели к катастрофе человечества как вида. И здесь Н.Ф.Реймерс и В.А.Шупер непреклонны и ставят все точки над i: «На кончике иглы можно поместить сколько угодно чертей, но наша планета приспособлена не более чем для 1-1,5 млрд. людей»!
Этим все и сказано. Сделан радикальный шаг от концепции Римского клуба, который хотя бы говорил о «нулевом росте». Нет, право жить на Земле советские гуманисты теперь оставляют лишь одному человеку из четырех! Необходима срочная селекция человечества, и на ее идеологическое обоснование брошены сейчас огромные культурные силы. Отсюда и лавина социал-дарвинистской литературы — и это в стране, чья интеллигенция в свое время сумела «очистить Дарвина от Мальтуса».
Какой же тип людей окажется лишним в той благословенной цивилизации, которая следует объективным законам, а не нормам морали? Это, видимо, прежде всего иррациональные массы. А уже давно показано, что из них и состоят некоторые отсталые народы — и прежде всего русский. Вот критик Лев Аннинский в газете «Россия» выступает с позиций любви и жалости к неразумному русскому народу: «Мы, русские люди, не можем переключиться на постиндустриальное общество… Мы… — не народ работников… Мы не приспособлены для того типа жизни, в который человечество вошло в конце ХХ века и собирается жить в ХХI… Наше неумение отойти от края пропасти фатально… У нас агрессивный, непредсказуемый, шатающийся, чудовищно озлобленный народ… Мы невероятно много пьем».