Все мы думали — просто страна. А ведь объект ненависти — совсем особое дело. Недавно в Европе прошли циклы фильмов Хичкока. Это — безупречно выраженное мироощущение западного общества. Вот один из шедевров, «Разорванный занавес». Молодой блестящий американский ученый просит политического убежища в ГДР. К нему приставляется на первых порах офицер госбезопасности — помогает снять квартиру, вводит в курс обыденной жизни и т. д. Этот офицер помогает американцу искренно, никакой враждебности — так это в фильме. Он не знает, что молодой физик приехал, чтобы выведать формулу расчета траектории ракет, которую открыл один математик в Лейпциге. В музее физик ловко отделывается от своего опекуна, берет такси и едет за город, на ферму, на явку с подпольщиками. Но немцы есть немцы — офицер «Штази» добывает какую-то мотоциклетку и тоже приезжает на ту же ферму. С глупым хохотом входит на кухню, где физик беседует со своей соратницей, но те его хватают и убивают оригинальным способом: засовывают головой в духовку, пускаю газ и держат, пока он не перестает трепыхаться. И ни тени сомнения. Никакого внутреннего конфликта из-за необходимости убить человка ради выполнения своей миссии, какой бы благородной она ни была. Никакого намека на то, что, мол, как трагичен этот мир, как абсурдна эти холодная война и т.д. Герой-ученый выполняет свою миссию, ликвидируя по пути еще сколько-то ничего не подозревающих «красных» немцев. О каком праве и о каких «общечеловеческих ценностях» можно говорить после показа этого шедевра западной культуры?
В то же время в СССР бы снят похожий фильм «Мертвый сезон». Там нашего недотепу, посланного в ФРГ для опознания врача-преступника, обводят вокруг пальца, хватают и пытают его же бывшие мучители. Наш резидент, раскрывая себя, выручает товарища — и напоследок разрешает ему дать всего одну зуботычину фашисту-ученому. Сам сдается, не пытаясь кого-либо убить. И дело не в том, работал ли КГБ более благородно, чем ЦРУ, оба фильма основаны на вымысле. Проблема в том, что принимает и что отвергает публика Если бы в фильме наш шпион убивал граждан страны, с которой мы не находимся в состоянии войны, это вызвало бы возмущение и отвращение зрителя. Зритель же Хичкока и тени сомнения не выказывал при убийстве граждан ГДР. Ладно бы вьетнамцы или русские — в фильмах их кладут пачками без всякой причины. Но ведь ГДР какая-никакая, а все же Германия. Дело было глубже, чем расизм.
Почему я об этом заговорил? Что нам душа блестящего лидера ПДС Грегора Гизи? Он не лезет за словом в карман и очаровал молодых немецких красных. Но, глядя на него, мы думаем о себе. И перед нами, у каждого на своем уровне, те же соблазны: откажись, потрафь маленько, скажи то, что от тебя ожидают — это, дескать, тактика, компромиссы. Все так, и нельзя стоять, как столб, на своем. Время идет, многое видится иначе.
И все же, все же…
Во все времена проблема соблазна и компромисса была самой сложной. Решать ее надо, ставя перед собой «конечные», по Достоевскому, вопросы. Я думаю, что сегодня наши честные политики из лучших побуждений часто идут на очень невыгодные компромиссы. Пожалуй, обмануть-то легче всего удается себя. И с врагом можно скорее о чем-то договориться, если на какой-то правде стоишь крепко. «Блаженны изгнанные за правду».
1995
Форрестол и Фатима
Два дня подряд звонил мне знакомый француз из Парижа, переводчик русской литературы. Он просто болен — войну в Чечне западная пресса использовала для разжигания такой русофобии, какой Европа не знала со времен Крымской войны. «Это невыносимо, — кричал француз. — Что-то надо делать. Только не называй моего имени». Что же тут поделаешь. Племя, которое выросло в недрах мировой прессы, уважает только деньги и силу, иных богов у него нет. А у него в подчинении целый «народ» — либеральная интеллигенция.
Ее духовная подлость достигает невероятных высот в момент кризисов. У нас она аплодирует пошлостям кровожадного Окуджавы и лезет поцеловать туфлю Сахарова, там аплодирует предателям Мюнхена, сдавшим Европу Гитлеру, но проклинает Сталина за его пакт. Славит «демократов», заливших Гватемалу кровью крестьян, и пляшет от радости при виде голода на блокадной Кубе. Просит расстрелять всех «красно-коричневых» в Москве и тайком питается от фашизма (как признался в дневнике Сартр, он добавлял духовные откровения фашизма в свою философию и литературу, «как щепотку соли в пирожное, чтобы оно казалось слаще»).
Но это лирика. Для дела я засел читать западную прессу, какая доступна, — что она пишет о Чечне.
Судя по масштабу всей кампании прессы, война в Чечне занимает в глобальной политике гораздо более важное место, чем мы думаем у себя дома. Видно, ее предполагают превратить в добивающий Россию удар. О кровавой войне в Таджикистане западная пресса почти не писала, о разгроме Бендер, в центре Европы, упомянула в паре строк, на расстрел парламента в Москве ответила вялыми аплодисментами. Чечне же с первых чисел декабря отводят по целой странице в ведущих газетах — вещь небывалая. Важный факт: демократическая пресса и телевидение в Москве умалчивают о той роли, какую придает Чечне западная пропаганда.
Из прессы видно, да это и прямо признается: завершен этап холодной войны, на котором Россия потерпела поражение — ее жизненно важные структуры заполнены коллаборационистами. Тот этап был направлен против СССР («нации инвалидов войны»), который был в буквальном смысле слова разрушен войной и не представлял для Запада никакой опасности. 6 марта 1946 г. в Фултоне Черчилль в присутствии Трумэна объявил нам холодную войну (Ельцин назвал ту речь самой глубокой и умной), и сразу начались выступления, которые и сегодня-то читаешь с содроганием. Вот на собрании промышленных магнатов дается установка: «Россия — азиатская деспотия, примитивная, мерзкая и хищная, воздвигнутая на пирамиде из человеческих костей, умелая лишь в своей наглости, предательстве и терроризме». На это высший военный руководитель генерал Дулитл ответил, что американцы «должны быть физически, мысленно и морально готовы к тому, чтобы сбросить атомные бомбы на промышленные центры России при первых признаках агрессии. Мы должны заставить Россию понять, что мы это сделаем, и наш народ должен отдавать себе отчет в необходимости ответа такого рода».
Сегодня, не говоря про бомбы, повторяется тот же мотив. Началось это сразу же, как Горбачев подписал в декабре 1989 г. на Мальте секретный акт о капитуляции СССР. Уже в январе 1990 г. как по команде (именно по команде) пресса и ТВ сменили пластинку. Это наводило ужас: как можно изменить направление такой махины, как СМИ целой цивилизации, буквально за неделю! О нас пошла исключительно негативная информация, как будто куда-то исчезли балет, космос, демократия и даже пейзажи — обычные лубочные картинки. Остались лишь пустые прилавки, преступность, проституция и консерваторы. Пошла волна антирусских фильмов. Поражал динамизм — это были фильмы уже 1990 года. Вот парадокс: после ликвидации социализма отношение к русским на Западе в целом резко ухудшилось. Они — побежденные.
Вездесущий Джон Ле Карре, у которого вот-вот выйдет детектив про Ингушетию, в предисловии к этой книге, напечатанной в газетах, говорит о Чечне с авторитетом эксперта. Он объясняет, что после эйфории перестройки среди западных лидеров «возобладал здравый смысл, они сохранили спокойствие и продолжили холодную войну другими средствами… Еще не сняв комбинезона холодной войны, мы, победители, молили Бога, чтобы вспыхнул новый конфликт — чтобы мы снова могли почувствовать себя уверенно». Этим их молитвам Бог внял. По своему цинизму писатель-демократ недалеко ушел от Нуйкина, но умен. Он издевается над нашими либеральными придурками: «Самоопределение угнетенных народов было краеугольным камнем нашей старой доктрины антикоммунизма. В течение полувека мы проповедовали ее во все горло… Независимость была самым драгоценным бриллиантом в риторике свободного мира. Сегодня эта идея, как и слово либерал, означают мятеж и беспорядок».