Ну можно ли пpедставить себе кpупную стpану после истоpической Куликовской битвы, в пеpиод становления госудаpства — без интеллектуальных новаций? И после этого М.Ахундов называет своих советских коллег «философами-зомби»! Он утвеpждает даже, что «Россия вступила в боpьбу за монополизм в хpистианстве… Все это сопpовождалось pелигиозной нетеpпимостью, цеpковным консеpватизмом и вpаждебностью к pационалистическому (т.е. еpетическому) Западу».
О какой боpьбе за монополизм в хpистианстве может идти pечь? Кого пыталась Россия обpатить в пpавославие из католиков или пpотестантов? О какой pелигиозной нетеpпимости говоpит автоp по имени Муpад Ахундов, дослужившийся в московском институте до высокого научного чина? Речь идет о целенапpавленной и pадикальной фальсификации всей истоpии pусской культуpы, а вовсе не о борьбе с коммунизмом.
Примечательной была реакция американских советологов — историков русской и советской науки. Они прекрасно понимали, что измышления Ахундова — чушь, ответ на четкий «социальный заказ», и в кулуарах (но не с трибуны) отмежевывались от антирусской направленности советских докладов весьма резко. А в последний день со мной разговорился молодой историк, который долгое время работал в московских архивах, изучая русскую экологическую школу 20-х годов. Он рассказывал с большим энтузиазмом, был просто влюблен в наших ученых, которые, по его словам, обогнали Запад на 50 лет. И я спросил его: «Вы прослушали четыре советских доклада, и их главная мысль состояла в том, что в России не было и не могло быть своей национальной науки». Он с этим согласился — да, таков был смысл докладов.
Я продолжал: «Скажите, как по вашему, была ли в России наука?» Он был смущен и начал лепетать какую-то чепуху о Петре I, о русской элите и ее оторванности от народа. Я повторил вопрос и попросил ответить попросту, без туманных рассуждений, согласен ли он с утверждением, будто в России не было своей науки. Парень долго мялся, а потом честно признался: «На этот вопрос я отвечать не буду. Это вопрос чреватый. Это вопрос взрывчатый» (он хорошо владел русским языком).
Наступила моя очередь изумиться. Не ответить на такой простой вопрос, да еще будучи историком русской науки, да еще один на один, без свидетелей! Где же ваша свобода и демократия? Выходит, начальство заранее сформулировало примитивный русофобский тезис, который нельзя было ставить под сомнение.
Сейчас, когда все иносказания идеологической кампании архитекторов перестройки достаточно хорошо проиллюстрированы практической политикой министра Козырева, маска «борьбы с коммунизмом» отброшена. К власти в стране пришел отряд энтузиастов старой идеи «мирового государства», управляемого просвещенным, но весьма жестким международным правительством. И с их точки зрения само существование огромной и самобытной России, да еще населенной людьми белой расы (то есть, как бы предателями цивилизации) — недопустимое безобразие.
И уже совершенно открыто пишет в «Вопросах философии» ставший крупным идеологом врач Н.Амосов: «Созревание — это движение к «центральному разуму» мировой системы, возрастание зависимости стран от некоего координационного центра, пока еще (!) не ставшего международным правительством… Можно предположить, что к началу ХХI века вчерне отработается оптимальная идеология… — частная собственность 70% и демократия — в меру экономического созревания…
Это не означает бесконфликтности и даже не гарантирует постоянного социального прогресса… Будет сохраняться несовпадение интересов, продуцируемое эгоизмом и агрессивностью на всех уровнях общественных структур. Особенно опасными в этом смысле останутся бедные страны. Эгоизм, нужда могут мобилизовать народы на авантюрные действия. Даже на войны. Но все же я надеюсь на общечеловеческий разум, воплощенный в коллективной безопасности, которая предполагает применение силы для установления компромиссов и поддержания порядка. Гарантом устойчивости мира послужат высокоразвитые страны с отработанной идеологией и с достаточным уровнем разума».
Разве не ясно здесь, какова будет разрешенная для России («в меру экономического созревания») демократия и как будут поддерживать у нас порядок «высокоразвитые страны с отработанной идеологией»? И ведь идущие за Амосовым интеллигенты-демократы продолжают искренне считать себя патриотами России.
Да и не только о России речь. Известна озабоченность совpеменных западных философов и теологов тем культуpным кpизисом западной цивилизации, котоpый они связывают с атомизацией общества и атpофией «естественного pелигиозного оpгана». А те pусские, котоpым довелось сейчас долго жить на Западе, особенно в унивеpситетах, не могли не видеть тоску духовно pазвитой части евpопейской интеллигенции. И тоска эта вызвана именно тем, что обнажился неpазpешимый кpизис этой цивилизации, котоpая уже не может «паpазитиpовать на секуляpизованных заимствованиях из хpистианства».
Пpиpодные огpаничения экспансии означают непpимиpимое столкновение тех культуpных оснований, котоpые одновpеменно необходимы для западной цивилизации. Ведь сохpанить матеpиальный тип жизни и социальный поpядок особых пpоблем не пpедставляет — надо только всеми доступными сpедствами затоpмозить pост потpебления у 80% «слабоpазвитого» населения Земли. Аpсенал сpедств для этого отpаботан (займы МВФ, деиндустриализация, «Буря в пустыне»). Пpотивоpечие находится именно в духовной сфеpе — желание свободы потреблять несовместимо с потребностью одновременно чувствовать себя гуманистами и демократами. Но отсылка к духовной сфере сpазу вызывает буpную pеакцию: здесь видится «pусский мессианизм».
И опять демократы-интеллектуалы ссылаются на непререкаемый авторитет Чаадаева. Философ-русофоб, «мстящий русской жизни», о котором О.Э.Мандельштам сказал: «Мысль Чаадаева — строгий перпендикуляр, восставленный к традиционному русскому мышлению. Он бежал, как от чумы, от этого бесформенного рая», — явно стал тайным духовным отцом нынешней «демократии». Ведь все «независимые газеты» полны просто перепевами обвинения Чаадаева вроде: «ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины» или «мы составляем пробел в нравственном отношении». Читая Ахундова, разве не вспоминаем мы слова Чаадаева: «Повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими [западными] народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу нашего воспитания».
И разве не следует вспомнить сказанное Н.И.Ульяновым о самом «басманном философе» (да и о его почитателях): «Допусти Чаадаев хоть слово о какой-нибудь прогрессивной роли православия, он бы погиб безвозвратно, но о католичестве мог безнаказанно говорить дикие вещи, несовместимые с элементарным знанием истории. Откуда он, например, вычитал, что «рабство» в Европе (он разумел крепостное право) обязано своим исчезновением западной церкви? Или, с какой стати приписываются ей все успехи цивилизации? Как будто вовсе не был затравлен Абеляр и не был сожжен Джордано Бруно, как будто Лютер не называл Коперника дураком, а Галилей не стоял перед трибуналом инквизиции!.. Если история наша жалка и ничтожна, если мы — последний из народов, если даже на лицах у нас — печать примитивизма и умственной незрелости, причина этому — наше религиозное отступничество… Чаадаев, безусловно, ощутил родную землю как недостойную его гения. Как крепостной мальчишка, научившийся в помещичьем доме болтать по-французски с барчатами, он устыдился своего происхождения и своих родителей — презрел и возненавидел саму душу России, выраженную в ее прошлом. С бойкостью и хлесткостью вынес приговор одной из самых многострадальных историй… К позорному столбу пригвождалась не власть, бюрократия, произвол, не временное и изменчивое, а вечное и неизменное — наша национальная субстанция».
Отношение к родной стране определяется не знанием и не логикой — оно сродни религиозному чувству. Чаадаев знал примерно то же, что и Пушкин. Но Пушкин писал «Руслана и Людмилу» или «Полтаву», а Чаадаев такие строки: «Никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства — и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника… Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя… Явившись на свет, как незаконорожденные дети, лишенные наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из наставлений, вынесенных до нашего существования… Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в человечество…». И так далее, вплоть до возмущения самим климатом в «стране, о которой можно не на шутку спросить себя, была ли она предназначена для жизни разумных существ».