С Россией положение было особое. Ее «не приняли» в Европу, и здесь приватизация планировалась просто как уничтожение хозяйства. Показательно, как ужесточались эти планы и как приходилось менять исполнителей, пока не нашли Чубайса. Летом 1991 г. были приняты законы СССР и РСФСР о приватизации. Уже эти законы означали дележ основной массы заводов между номенклатурой и преступным миром — об этом предупреждал ряд экспертов.
Но положения, допускающие это разграбление, были хотя бы стыдливо замаскированы. После августа 1991 г. было решено поторопиться и провести разрушение хозяйства не церемонясь, ударным способом. «Стыдливых» отодвинули и привезли Чубайса. Он отбросил всякие приличия и организовал открытую передачу почти всей промышленности России теневым и номенклатурным группировкам, в принципы дележа между которыми общество не было посвящено. Образовался совершенно уродливый, небывалый в мире социальный порядок, нацеленный исключительно на разграбление национального достояния. Режим, одну из важнейших ролей в котором играет Чубайс, несет ответственность уже за то, что даже из всех возможных разновидностей капитализма была выбрана самая хищническая и античеловечная.
В парламенте Чубайс поставил рекорд цинизма. Когда ему сказали, что указ о раздаче ваучеров противоречит Конституции и Закону о приватизации, и что закон имеет верховенство над указом президента, он спокойно ответил: уже принято около трех десятков указов президента, противоречащих тому или иному закону — чего же вы именно к этому указу прицепились! Логика пойманного вора: не трогайте меня, другие тоже воруют. А ведь это был, пожалуй, самый важный указ Ельцина, и воровство ни с каким другим не сопоставимое.
Да не в праве и дело, важнее суть. Вот слова Чубайса: «Не является ли обманом населения тот факт, что определенные группы скупят у людей чеки?.. Но если у людей скупят, то это значит, что люди продадут. Это означает, что мы даем им реальную возможность, не на уровне лозунгов и призывов, а на уровне нормальных экономических отношений, получить реальный, живой дополнительный доход, который для многих сегодня является вопросом жизни и смерти. Давайте дадим людям возможность такой доход получить».
Закон о приватизации, хотя и грабительский, предписывал введение именных приватизационных счетов, которые должны были индексироваться в соответствии с инфляцией и не могли продаваться. Раздача безличных ваучеров означала, что следующим шагом будет организация голода. Доведенные до обнищания люди были вынуждены продавать свои чеки спекулянтам. Так в 1920 г. продавали рояль за мешочек проса и драгоценную картину за полбуханки. Технологию организации голода и с его помощью ограбления народа Гайдар с Чубайсом применили четко.
Чубайс говорил о «перераспределении дохода в пользу неимущих». Ложь. Речь шла о перераспределении не дохода, а собственности на средства производства — при искусственно взвинченных ценах на продукты. Обедневших людей вынудили отдать собственность, которая до этого приносила им постоянный и немалый доход. Достигли этого с помощью обмана и насилия. При этом во всех публичных выступлениях Гайдар и Чубайс проявляли такую демонстративную жестокость по отношению к простому человеку, что даже такой матерый перестройщик как Г.Арбатов посчитал нужным отмежеваться: «Меня поражает безжалостность этой группы экономистов из правительства, даже жестокость, которой они бравируют, а иногда и кокетничают, выдавая ее за решительность, а может быть, пытаясь понравиться МВФ».
Каждое появление Чубайса на телеэкране — сильное зрелище. Весь свой образ он построил на лжи, но лжи наглой, ухмыляющейся. «Ценность ваучера — две «волги»!» — это когда ваучеры уже продавались за две бутылки водки. «Президент совершенно здоров», — когда по другому каналу врачи сообщают об инфаркте. «Никаких долларов мои помощники в картонном ящике не выносили», — когда Черномырдин задним числом срочно оформляет разрешение на вынос денег.
Он блефует и лжет, он уверен в себе, но в его браваде нет радости от победы, от сделанного дела. Похоже, он понимает, какое темное дело подрядился сделать. В его улыбке страх и, загодя, угроза отомстить каждому, кто встанет у него на пути. Сжечь танковыми залпами архив комиссии Руцкого, который приоткрыл тайны приватизации. Организовать гонения на следователей прокуратуры, «накрывших» его помощников с долларами. Устроить показательные, на весь мир, измывательства над схваченным 4 октября депутатом Челноковым — он в Верховном Совете, не в силах совладать с эмоциями, бросил к ногам Чубайса кипу бумаг (все ахнули тогда: «Ваучеры! Ваучеры!»).
Челноков — демократ, наивный антикоммунист, просто возмутился наглостью, с которой грабилось достояние России и уничтожалась промышленность. За это его, вытащив 4 октября 1993 г. из разгромленного здания Дома Советов, гоняли, как зайца, под автоматными очередями — пожилого человека, профессора. Подонок с ТВ, комментируя этот позор России, шутил: «Не нравится депутату Челнокову свист пуль над головой. Ишь, как побежал». А за этим я видел улыбку Чубайса, с которой он глядел тогда, в Верховном Совете, на Челнокова.
Чубайс — истинное дитя революции, которая запомнится в истории как Великая криминальная. Он, как и Троцкий, из тех детей, которых революции не пожирают. Для них находятся виллы за границей. Криминальная революция пожирает людей непричастных. И этого зверя нельзя накормить. Его можно лишь одолеть всем миром.
1996
Страх и жестокость демократа
Не перестают мучить мысли о двух духовных болезнях, которые поразили нашу интеллигенцию. Необъяснимые и позорные, они стыдливо скрываются. За десять лет они не только не преодолены, но и углубляются, а с ними все тяжелее беда народа. Эти болезни (или, может, симптомы какого-то более глубокого и непонятного процесса) — утрата чувства сострадания к простому человеку и страх.
Речь идет не о том нормальном и разумном страхе перед реальными опасностями, который необходим и организмам, и социальным группам, чтобы жить в меняющемся, полном неопределенностей мире. Нет, как раз эта осмотрительность и способность предвидеть хотя бы личный ущерб была у интеллигенции отключена в ходе перестройки. Ведь уже в 1988-89 гг. было ясно, что тот антисоветский курс, который интеллигенция с восторгом поддержала, прежде всего уничтожит сам смысл ее собственного существования. Об этом предупреждали довольно внятно — никому из сильных мира сего в разрушенной России не будет нужна ни наука, ни культура. Нет, этого разумного страха не было, и сегодня деятели культуры и гордая Академия наук мычат, как некормленая скотина: «Дай поесть!».
Речь идет о страхе внушенном, бредовом, основания которого сам трясущийся интеллигент не может объяснить. В него запустили идею-вирус, идею-матрицу, а он уже сам вырастил какого-то монстра, который лишил его способности соображать. Вот, большинство интеллигенции проголосовало за Ельцина (особенно красноречива позиция научных городков). Социологи, изучавшие мотивы этого выбора, пришли к выводу: в нем доминировал страх — перед Зюгановым! Никаких позитивных причин поддержать Ельцина у интеллигенции уже не было. Полностью растоптан и отброшен миф демократии. Нет никаких надежд просочиться в «наш общий европейский дом». Всем уже ясно, что режим Ельцина осуществляет демонтаж промышленности и вообще всех структур современной цивилизации, так что шансов занять высокий социальный статус (шкурные мотивы) интеллигенция при нем не имеет.
Если рассуждать на холодную голову, то овладевшая умами образованных людей вера («Придет Зюганов и начнет всех вешать») не может быть подтверждена абсолютно никакими разумными доводами, и этих доводов в разговорах получить бывает невозможно. Более того, когда удается как-то собеседника успокоить и настроить на рассудительность, на уважение к законам логики, он соглашается, что никакой видимой связи между сталинскими репрессиями и Зюгановым не только нет, а более того, именно среди коммунистов сильнее всего иммунитет к репрессиям. Если где-то и гнездится соблазн репрессий, то именно среди харизматических политиков-популистов. Тем не менее, предвыборная стратегия Ельцина, основанная на страхе, оказалась успешной.