Именно тот факт, что в облике СССР России удалось «уцелеть и продолжить свой независимый рост», примирило с советской властью даже таких антикоммунистов, как академик И.П.Павлов или, позже, генерал Деникин. Для них идеологические ценности и даже социальные интеpесы были менее важны.
Ради сохранения чистоты идеологии Сталин даже вынужден был отмежеваться от этих актов признания. Он писал тогда: «Не случайность, что господа сменовеховцы подхваливают коммунистов-большевиков, как бы говоря: вы о большевизме сколько угодно говорите, о ваших интернационалистских тенденциях сколько угодно болтайте, а мы-то знаем, что то, что не удалось устроить Деникину, вы это устроили, что идею великой России вы, большевики, восстановили или вы ее, во всяком случае, восстановите. Все это не случайность». Но Сталин был не прост, и не просвечивает ли за иронией «декларация о намерениях»?
Как же обстояло дело накануне ликвидации СССР и как обстоит сейчас? Согласно исследованиям 1989-90 гг., имперское или державное сознание было характерно для 85-87% жителей СССР. Конъюнктурные политические установки у части граждан были иными (это и есть конфликт ценностей) — на референдуме 1991 г. за сохранение СССР проголосовало 76% (в ряде мест под давлением набравших силу националистов референдум не проводился).
Значит ли это, что и сегодня можно считать, что территориальная целостность России занимает высший ранг в шкале ценностей общества, входит в «общепризнанное ядро»? Нет, и даже напротив. Это — объект острого идейного конфликта (а за ним стоят и интересы). Очень влиятельная и активная часть общества считает именно географическую конфигурацию России одним из важнейших тормозов либеральной реформы и источником множества бед. Для них это — антиценность, зло.
Под этим — целая философия, идущая еще от Чаадаева (за что в свое время он и был объявлен сумасшедшим). Сегодня эта философия развита во множестве выступлений — от элитарных академических журналов до желтой прессы. Она имеет свою логику, согласно которой земельные пространства давят на русского человека и не позволяют ему превратиться в свободного индивидуума. А значит, никакие рыночные и демократические реформы не пройдут, пока Россия не будет разделена на 36 «нормальных» государств (для СССР называлось число 45). Эти взгляды отстаивал академик Сахаров, сейчас духовных лидеров такого масштаба не видно, но зато есть много помельче.
Вот, в 1993 г. в «Вопросах философии» некий доктор В.Кантор пишет: «В России пространства были слишком безграничны, поэтому и служили препятствием материального и духовного развития страны… Это бескрайнее пространство накладывало отпечаток и на социальное мироощущение народа, рождало чувство безнадежности… Освоить, цивилизовать, культурно преобразовать неимоверные российские территории — задача огромной сложности,… практически неразрешимая»8.
Кантор почти пересказывает философа-экумениста Н.Бердяева, который писал: «Необъятные пространства России тяжелым гнетом легли на душу русского народа. В психологию его вошли и безграничность русского государства, и безграничность русских полей. Русская душа ушиблена ширью, она не видит границ, и эта безграничность не освобождает, а порабощает ее… Эти необъятные русские пространства находятся и внутри русской души и имеют над ней огромную власть. Русский человек, человек земли, чувствует себя беспомощным овладеть этими пространствами и организовать их».
Хотя эта «антиимперская» позиция разделяется меньшинством, это меньшинство очень влиятельно. Во-первых, это существенная часть интеллигенции (в 1991 г. в Москве и Ленинграде большинство проголосовало против сохранения СССР). Вот один из интеллектуалов перестройки А.Нуйкин с удовлетворением признается: «Как политик и публицист, я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть. Мы поддерживали все, что расшатывало ее. А без подключения очень мощных национальных рычагов… ее было не свалить, эту махину». Более того, рожденная в недрах Академии наук концепция национальной политики России (ее не успел принять в 1993 г. Верховный Совет РСФСР) даже одобряет выбор не эволюционного реформирования государства, а его разрушения через активизацию сепаратизма: «Национальные движения сыграли позитивную роль в разрушении тоталитарных структур и в демократических преобразованиях».
Но ведь эта установка была полностью перенесена и на Россию. Сразу после августа 1991 г. активный тогда идеолог Л.Баткин заявил: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?». И был выброшен лозунг о «России делимой».
Эта установка философски обоснована самым вульгарным евроцентризмом, который даже советский истмат изжил в 60-х годах. В.И.Мильдон в «Вопросах философии» просто угрожает: «Для России как части Европы следование прежним, своим историческим путем, определившимся стихийно, в условиях неблагоприятной географической широты, самоубийственно. Жизнь требует отказаться от него — нужно отказываться, даже если в ее и других народов прошлом не было образцов подобного отказа» (хотя иной «географической широты» нам Мильдон не подарит9). Таким образом, радикальная демократическая интеллигенция, воспринявшая основные мифы евроцентризма, принципиально отказываетая и от целостности России как ценности, и даже от сформулированной Менделеевым базовой ценности — «продолжить свой независимый рост».
Во-вторых, сепаратизм всегда и везде был идеологическим условием для формирования национальной буржуазии. При переходе к рыночной экономике Европа, бывшая до этого империей, распалась на государства-нации, вплоть до крошечных. Но отношение нарождающейся буржуазии, как в центре, так и на окраинах, к проблеме целостности России — отдельный вопрос. И в нем аналогии с Европой не вполне правомерны.
В-третьих, расчленение России было и остается важнейшей целью холодной войны, которая не вполне достигнута с развалом СССР. Об этом прямо пишет виднейший идеолог завершающего этапа холодной войны З.Бжезинский в своих последних работах, и не только он, но и западные политологи следующего поколения.10 Значит, радикальные реформаторы-западники вынуждены платить за поддержку Запада явным или скрытым потаканием сепаратизму.
За последние семь лет образ мысли, слова и дела, численность, состав и ресурсы противников целостности России выявились вполне четко. Это — очень серьезная сила. Любой институт государства, любой политик и даже любой гражданин, принимающий ценности территориальной целостности России как свою целевую установку, должен иметь развитую доктрину диалога, компромисса, нейтрализации или подавления этой силы.
Критичность ситуации в том, что и сдать эту позицию, перевести целостность в разряд несущественных ценностей невозможно — это сразу радикализует огромные силы. Значит, нельзя искать компромисса за счет этой ценности. По убеждению многих, часто подсознательному, с нею связан «корень» России, само продолжение ее существования. Это чувство, которое сформировалось за много веков (и, в свою очередь, сформировало русский народ и его способ совместной жизни с другими народами), за последние 150 лет также объяснено в целом ряде теорий, основанных на огромном материале и на строгой логике.11 А раз есть теория, значит, тут не одни чувства говорят, можно вычислить и интересы.
Кратко, можно сказать: резкое изменение географической конфигурации уже нынешней России будет означать смену всего типа российской цивилизации. Ей не удастся ни уцелеть, ни продолжить свой путь развития. (Мы здесь не затрагиваем совсем другой вопрос: каковы наилучшие, приемлемые и проигрышные методы защиты целостности).
В сущности, конфликт ценностей и интересов в России всегда был связан с волнами модернизации — попытками переделать ее в подобие современного западного общества. Традиционное общество России пассивно сопротивлялось, а его представители довольно легко вытеснялись с арены как реакционеры и ретрограды (славянофилы, черносотенцы, красно-коричневые). Между модернизаторами вспыхивали конфликты в основном в связи с интересами, со спорами относительного того, кто должен платить социальную цену реформ. Столыпин целиком возлагал эту цену на крестьян, планируя модернизацию за счет разрушения общины и превращения большинства крестьян в пролетариев. Кадеты предлагали ущемить и помещиков, передав часть их земель крестьянам. Социал-демократы предполагали «оплатить» модернизацию за счет экспроприации буржуазии.