После полётов и без них мы с Сашей позволяем себе немного выпить. Он – "Martel", я – "Remy Martin" X.O. Каждому своё, как сказал Лютер. Во время этих выпивок Саша произносит дежурную фразу: "Ну что, простим французам?". "Нет!" – Отвечаю я, наученный нашей религией, что можно простить народы, преследовавшие евреев, все народы, кроме Амалека, но простить только после того, как сменятся три поколения, каждое из которых дружески относится к евреям. А ведь и нынешнее поколение французов по накалу антисемитизма не отличается от предыдущих. Что касается французского коньяка… Хороший коньяк. Очень хороший коньяк.
Кстати, первый Хеннесси был не французом, а англичанином. Но это так, между прочим, ремарка. А французский коньяк будем пить на здоровье, не прощая французам.
Жених
.
Не помню, при каких обстоятельствах я познакомился с Горской, уже очень немолодой актрисой украинского театра имени Франко. Мало вероятно, что она обратилась ко мне как пациентка. Менее двух лет назад я окончил институт. У неё была возможность пользоваться услугами более квалифицированного врача. Тем более, что, кроме положения видной актрисы, она была к тому же тёщей весьма популярного писателя. Не помню. Обычно она приходила ко мне в дни моего дежурства в травматологическом пункте института. Продолжительность наших бесед зависела от моей занятости – от одной – двух минут до получаса и больше. Она была изумительной рассказчицей, знала уйму интересных людей и связанных с ними историй. Слушать её можно было до бесконечности. А ещё не помню, чего вдруг она стала опекать меня. Не помню даже, знал ли я это тогда, когда началась опека. Несколько раз она приносила контрамарки в театр. При этом всегда подчёркивала, что контрамарка для двух персон. Я благодарил её. Говорил, что, к сожалению, второй персоны пока ещё нет. Да и первая персона не может воспользоваться контрамаркой из-за отсутствия свободного времени. Мои чрезвычайно редкие выходы в филармонию на симфонические концерты (билеты я должен был покупать) не вызывали ревности драматической актрисы. Наоборот, находили понимание.
В воскресенье девятого мая 1953 года Горская пришла поздравить меня с Днём Победы. Этот день не был официальным праздником. Но фронтовики обходились без постановлений и указов. Горская пришла в травматологический пункт не с пустыми руками. В авоське была полулитровая бутылка водки и ещё что-то, завёрнутое в бумагу. Что-то оказалось докторской колбасой и голландским сыром. Очень кстати. В общежитии у меня не было ничего, кроме краюхи хлеба. А в магазинах не было ничего, кроме крабов и печени трески по пять пятьдесят за баночку. Остальное приходилось доставать. Дежурство оказалось относительно спокойным. Ответственный дежурный разрешил мне отлучиться. Мы поднялись в общежитие. Шесть врачей, живших со мной в одной комнате, – пятеро из них были фронтовиками, – ещё с утра отправились по разным адресам отмечать День Победы.
Горская скептически осмотрела моё жилище. Она увидела его впервые. Очень мне хотелось выпить. И не менее хотелось закусить. Но не мог же я в такой день сесть напротив зеркала и чокаться с самим собой. Тем более, что в нашей комнате не было зеркала. Горская не отказалась выпить со мной. Я выскочил, чтобы найти в институте какое-нибудь подобие рюмок или бокалов. В детской клинике нашёл два фужера. Договорились пить в пропорции один к двум. Горская подняла свой фужер:
– За вас, Ион, вернувшегося из этой бойни.
– Спасибо. Но, если вы не возражаете, первую мы выпьем молча. Так мы выпиваем в память о погибших.
Я наливал довольно точно. Горской в два раза меньше, чем себе. Даже был удостоен комплимента по этому поводу:
– Чувствуется тренировка. Кстати, вы ведь дежурный врач. Не следует ли нам остановиться?
– Не следует. Триста сорок граммов – не доза, которая может сказаться на моей трудоспособности
– О! Оказывается вы хвастун!
– Это не хвастовство, а констатация факта.
– А я почему-то считала, что евреи не очень пристрастны к водке.
– Видите ли, то, что я еврей, мне дали почувствовать в последние несколько лет. А пристрастить, как вы выразились, успели до этого.