Доктор Левин поднял руку, но директор попытался предотвратить выступление обвиняемого. Ему даже поддакнули несколько коммунистов, в основном административно-хозяйственные работники. В аудитории раздались голоса протеста. Мешунину можно было упрекнуть в незнании медицины, но уж никак – в неумении вести собрание и вообще в неумении проводить в массы политику родной партии.
Давид очень спокойно изложил, как умерщвлялись его препараты. В доказательство он сослался на двух свидетелей – коллегу, разрешившего ему взять ребро только что усыплённой собаки, и на профессора, главного патологоанатома республики. В заключение он хотел сказать о явно антисемитском характере речи директора института, но во время остановился.
Слово попросила доцент Антонина Ивановна Апасова. Именно она в первой клинике руководила молодым клиническим ординатором Левиным. Речь её была резкой и эмоциональной. Она обвинила директора института в том, что он не в состоянии выбраться из старого стереотипа, что он забывает о времени. Сейчас декабрь 1953 года, а не 1952. – прозрачный намёк на некоторые изменения после смерти вождя и учителя. Она не представляет себе, как у людей поднимаются руки опорочить Давида Исааковича, этого трудолюбивого честнейшего человека, молодого врача, которого больные успели не просто заметить, а полюбить, воина, отмеченного многими боевыми наградами, о которых он скромно умалчивает. Она не понимает, почему не была утверждена тема его кандидатской диссертации, такая важная не только для здравоохранения, но к тому же имеющая оборонное значение.
Вслед за ней слово взял старший научный сотрудник экспериментального отдела Андрей Фаустович Бродько. Давид съёжился в ожидании атаки. Экспериментальный отдел. Честь мундира. Но речь Бродько, обильно сдобренная украинизмами, удивила не только Давида. Бродько сказал, что почти в течение года наблюдал за работой молодого врача. Если бы ему предложили назвать образец врача и научного работника, он назвал бы Давида Исааковича Левина. Разумеется, у него есть недостатки. Если бы Бродько сказали, что Левин кого-нибудь покрыл матом, не стал бы сомневаться. Если бы сказали, что Левин дал кому-нибудь по морде, поверил бы сходу. Но даже под пыткой не смог бы поверить, что Левин сказал неправду. Очень странно в этом аспекте прозвучало выступление Михаила Константиновича, тем более – его предложение. По-видимому, кто-то дезинформировал уважаемого директора.
Опытная секретарь партийного комитета поняла, что собрание может пойти не по накатанной колее, и немедленно взяла вожжи в свои руки. Выступление её звучало сдержанно. У неё нет оснований вступать в спор с Андреем Фаустовичем. Но согласитесь, что поведение доктора Левина было непартийным. Почему он ни разу не обратился, в частности, к ней, к секретарю партийной организации, с которой он ежедневно общается в клинике, и не рассказал о проблеме, связанной с диссертацией? Почему он не поделился с ней подозрением об умерщвлении препаратов? О чём это говорит? О том, что Левин не доверяет партийной организации. Достойно коммуниста такое поведение? Поэтому она предлагает не исключить Левина из партии, а только вынести ему строгий выговор за непартийное поведение.
Доцент из пятой, стоматологической клиники предложил ограничиться только простым выговором, не строгим.
Апасова и Бродько голосовали против обоих предложений. И ещё Антон, младший научный сотрудник, которому Давид писал диссертацию, зашнуровывал ботинки. Интересно, как проголосовал бы Мерман. Но перед самым собранием он внезапно заболел и уехал домой. Проголосовали за выговор.
Через полгода директор и секретарь партийной организации всё-таки нашли возможность ненасильственным путём избавиться от неугодной личности. Доктору Левину оказали честь и высокое доверие. Он получил почётное партийное поручение: обеспечить медицинское обслуживание тружеников, поднимающих в Казахстане целинные земли.