Честно сказать, когда я смотрю на эту тему со стороны, начинаю представлять множество известных мне историй, сюжетов и лиц той поры, я чувствую свое бессилие все это передать и рассказать. Каждый день я проезжаю мимо красного здания — бывшей церкви Скорбященского монастыря, — и точно знаю место, где лежал или лежит прах основателя монархической партии, бывшего редактора «Московских Ведомостей», а где-то рядом, здесь же, и кости замечательного русского историка Дмитрия Ивановича Иловайского. И думаю — Бог знает, сколько никому не нужных имен мелькает на страницах даже и нашей патриотической печати. А здесь — вскрой эту тему, начни писать — и появится целый круг авторов этой старейшей в России газеты. За кругом авторов появятся забытые произведения. Да Бог с ними, произведениями. Появятся другая жизнь, другие отношения, мы услышим новые и теплые слова, и иногда такие прозорливые. У нас появится наконец-то, хочется верить, и чувство стыда — перед этими людьми, отдавшими себя целиком делу спасения страны от врагов Церкви Христовой. От их скромного подвига ежедневных «малых дел», быть может, думается иной раз, что-то шевельнется и у нас в душе.
Ведь вот этот редактор «Московских Ведомостей» В.А. Грингмут бросил благополучную жизнь. Мотался по всей России в холодных поездах, забыв о себе и о своем здоровье. Подорвал его, умер, его хоронили тысячи людей. Сам митрополит Владимир-священномученик отпевал его, Виктор Васнецов сделал проект надгробного памятника. Газеты всей России писали: «Память о Вас священна». А теперь ни могилы, ни самого кладбища. И о ком идет речь — неизвестно…
Но о чем говорить! Ведь сразу разумный человек спросит: какие же могли быть мученики долга, жертвы революции, какие могли быть гонения на монархистов в монархической стране, в которой была полиция, армия, чиновники. Был, в конце концов, Государь и Самодержец всея Руси. Логика этого вопроса была бы несокрушима, если бы вопрос был задан лет десять назад. У нас тоже был КГБ со всей армией агентов и стукачей, была армия с пушками и танками, и было правительство и партийная власть, а страны не стало. У нас были тоже верные долгу солдаты, а их кого под пули, кто бежал от судебных преследований за то, что выполнял свой долг, — кто же не помнит событий в Вильнюсе. И кто не видит творящегося в Чечне. Придет время — их или забудут, или оболгут, сделают армией пьяниц и головорезов.
Думая о том, с чего начать тему, я взял самое обыкновенное, самое бытовое, полагая пойти от простого к сложному. Важно просто вещественно показать, что перед нами не вывеска политическая, не ходячий символ, а живой человек. Для интереса, чтобы воспринимался текст, который можно было бы назвать «Судьба монархиста в России», нужна, конечно, интрига, а не вздыхания бесконечные и пошлые — «то» все неправильно, а я вот, такой ученый, дам правильное. Такой подход к любой теме, сколь он ни привычен, все-таки глуп. В первую очередь, должно быть интересно, во-вторых, и полезно. Хочется верить, что будет и то, и другое.
Два слова о терминах. Во всем мире появляется интерес к тому явлению в культуре и политике, что называется «консерватизмом». Пишут и говорят о «правых», как раньше говорили о «реакционерах». В принципе — одно понятие соответствует другому. Просто поменялось отношение к предмету. «Правый» лучше «реакционера». Быть консерватором и быть правым тавтология. Правый — он и есть консерватор. Но если говорить о терминах, играющих столь важную роль в восприятии предмета, то надо сказать, что когда консерватор был ну очень вредным для левого, революционного дела, то его называли черносотенцем. Эту разницу в терминах нужно, конечно, понимать. Консерватор писал умные статьи, ученые и малопонятные. Черносотенцем он становился, когда вставал из-за стола и шел на улицу, присоединялся к демонстрации, несущей государственный флаг и портрет царя и шедшей навстречу другой демонстрации — с красными знаменами и лозунгами: «Долой Бога», «Даешь социалистическую республику!» Консерватор становился черносотенцем, когда, не вставая из-за стола письменного, писал о засилье в экономике евреев и о их роли в революции. И тем более, когда требовал от правительства ограничить влияние еврейства на политику, печать и промышленность. Вот в это время он тоже становился из консерватора черносотенцем.
И еще одна деталь, но самая важная в отличии консерватора от черносотенца. Оставляю в стороне происхождение самого термина, поскольку об этом написано и так много. Существенно, что отличие было. Ряд историков, как выше сказано, совершенно нечувствительных к религиозной проблематике, а проще, не имеющих никакого отношения в своей личной жизни к Церкви, видят второстепенные детали и признаки и не видят самых главных. Например, г-н Кожинов, занявшись на склоне «перестройки» и «демократизации» страны темой черносотенства, включил в их число всех писателей, которые ему понравились и представляются ему гениальными. Тут Пушкин и Гоголь, Достоевский и Тютчев, даже масоны розенкрейцеры, как С. Булгаков, Бердяев и прочие. Все они включены в черносотенцы. Н.А. Бердяев, всегда ненавидевший Церковь, попал в одну компанию с тем, кто вызывал у него, Бердяева, неизменно прилив злобы даже в эмиграции — с Марковым Николаем Евгеньевичем. Причина такой фальсификации с точки зрения намерения, конечно, неясна. Сознательная она или от большой советской учености? Но с содержательной точки зрения тут все ясно.