Замечательно, что два величайшие события, совершившиеся на русской земле со времен великого земского собора XVII столетия, именно первоначальные рескрипты дворянству о образовании губернских комитетов для обсуждения крестьянского вопроса и нынешнее высочайшее повеление о обнародовании государственного бюджета на текущий 1862 год доведены были до общенародного сведения не чрез основной орган гласности, посредством которого правительство обыкновенно входит в общение с народом, не чрез “Сенатские ведомости”, а простым, исключающим идею о формальности и обрядности, но более верным и более быстрым путем обыкновенной газетной публичности.
Сама по себе государственная роспись — дело не новое: государственный бюджет всегда составлялся у нас министерствами, и путем, указанным в I томе “Свода законов”, в главе об учреждении министерств, всегда вносился на высочайшее усмотрение. Но дело в том, что в прежнее время бюджет этот редко имел ту степень строго научной обработки вопроса, с которою не стыдно показаться в люди, на всеузрение целого народа.
С опубликованием бюджета тесно связано и публикование отчетов министров и других главных начальников. Публика наша находится в совершенном неведении о тех громадных предприятиях, на которые расходуются у нас самые громадные средства, и не ведает об этом, конечно, только потому, что иные министерские отчеты для всех для нас совершенно неизвестны. В недавнее лишь время стали доходить до нас известия о министерствах внутренних дел, государственных имуществ и даже о военном, которое, как известно, обходится России дороже многих других министерств и главных управлений, вместе взятых. На 1859 год потребность военного министерства — в статье, напечатанной в “Военном сборнике”, — исчислена была в 101189282 р. 11 к. Что стоит нам наша юстиция, об этом мы стали узнавать лишь со времени основания его органа гласности, а те ведомства, которые всех нас задевают за самую живую струну и которые тесно связаны со всем экономическим строем нашей жизни, которые нам всего нужнее знать, те нам совершенно неведомы.
Будем ждать, будем надеяться, будем веровать и даже готовы верить в лучшее будущее, о котором так горячо нам говорила одна официальная статья.
<ПОЖАРНЫЕ ВАРИАЦИИ
С.-Петербург, среда, 13-го июня 1862 г
Из пожаров, на которые, по одному известному мнению, можно смотреть с одной и с другой стороны, и с одной стороны находить их несчастием, а с другой видеть в них известную пользу, в самом деле мы можем извлечь одну пользу: можем поверить наши убеждения о разных сферах общества, с которым живем и которому служим. Во время перепугавших столицу пожаров все разнокалиберные ее обитатели на время перестали казаться тем, чем они кажутся, пригоняя каждый свой поступок к “духу времени” и “требованиям обстоятельств”, и были тем, что они есть на самом деле и чем могут быть при первом случае, когда возбужденные страсти не встретят регулятора в гражданском законе. Эта разнослойная проба нашего общества побыть тем, чем оно в другое время не хочет казаться, позволяет нам посмотреть на постигшее нас бедствие еще с одной стороны. Пожары показали нам, что народ очень неприязненно смотрит на охотников до беспорядков и нимало не верит благонамеренности целей, для достижения которых, по народной молве, употребляются непохвальные средства, и что этот же народ не довольствуется законными мерами преследования подозреваемых в поджигательстве и бьет их без всякого суда и расправы. Несколько случаев увечья и тяжких побоев до смерти выпали на долю людей, заподозренных без всякого основания, — людей совершенно благонамеренных и честных. Слухи между народом расходятся с неимоверной быстротой и принимаются без всякой поверки. Рассказы о поджигателях смешны до уродливости, и едва ли есть какая-нибудь возможность многим из них поверить: но народ всем им охотно верит, и чем слух нелепее и невероятнее, тем с большею быстротою он распространяется. Например, говорили, что поджигают поляки, потом — студенты, потом — вообще господа, желающие уничтожить крестьянскую волю и того, кто ее даровал. Последний слух приводил массы в неукротимую ярость, и они в некоторых случаях удерживали свои кулаки с большим трудом. Затем говорили, что поджигал генерал, у которого спина намазана каким-то горючим составом, и ему стоит только потереться спиною о стену, стена и вспыхнет. Как же не вспыхивает самая спина у генерала? — об этом никто не рассуждал. В высших классах почти единогласно поджоги связывают с последнею прокламациею, рекомендовавшею уничтожение браков, упразднение церквей, оставление отеческой веры, отрицание от собственности и убийство всех собственников. Одни думают, что поджогами орудуют проповедники анархии с целию возмутить народ против правительства; другие, не разделяя поджогов с воззваниями, полагают, что воззваниями воспользовались так называемые мазурики и, под руку прокламаторов, жгут город с целями, соответствующими низким видам их промысла. Бог знает, что вернее! Во всех проявлениях, в которых можно было наблюдать народ в деятельности, произведенной пожарами, особенно резко выступали три черты: подозрительность, развитая до болезненности; недоверие к волнующим его слухам и воззваниям; любовь к Императору Александру II, с именем которого у народа неразлучно понятие о личной свободе и льготах, и, наконец, полнейшая готовность стоять за своего освободителя. Дорожа судом истории, который для публичного органа наступит скорее, чем для публичного политического деятеля, мы заносим эти факты с тем бспристрастием, которым мы обязаны обществу и обширному кругу наших читателей. Общество желает знать народ ближе, чем оно его знает, и петербургские пожары дают ему полнейшую возможность решить, что такое современный русский народ, представителей которого мы видим в погоревших рабочих столицы. Пожары эти доказали, что можно делать с этим народом, и дай Бог, чтобы это послужило полезным уроком для энтузиастов, рвущихся к “опасным занятиям”! Еще более дай Бог, чтобы это успокоило Государя и уверило его, что рассудительный народ русский не увлечется горячкою тревожных умов и стоит всех тех льгот, которые ему дарованы, и всего того доверия, которое дает народу возможность саморазвития, скрепляя его с рукою, ослабляющею тяжелые путы бюрократизма и централизации! В других сферах пожары произвели явление весьма печальное: с одной стороны, выразилась странная робость и отсутствие энергии, а с другой — стремления к реакции. Половина людей, вчера либеральных, сегодня — крайние реакционеры, утверждающие, что все еще рано, что все опасно etc. Желчевики торжествуют и поддерживают реакционные стремления либеральных трусов, полагавших, что на жизненные драмы можно взирать с комфортом, предоставляемым театральною ложею, и испугавшихся мышиного побега. Люди, истинно либеральные, спокойно смотрят на народ, не теряющий своего разума при постигших его несчастиях, и по-прежнему спокойно ожидают тех великих льгот, дарованием которых обусловливается счастие страны.