Настоящие. Не нарисованные на куполе.
— Теперь... мы будем жить, — сказал он. — Не выживать. А жить. Сажать эти чертовы одуванчики. Строить дома.
— Без технологий? — хмыкнула Саша. — Без нейросетей? Без синтезаторов еды?
— У нас есть руки, — Кирилл поднял свою единственную ладонь. — И у нас есть память. Мы не забудем, как всё сломали. Может, в этот раз построим правильно.
Лена положила голову ему на плечо.
— Я больше не слышу Голоса, — прошептала она. — В голове тихо. Только ветер.
— Это свобода, Ленка, — ответил Кирилл. — Она звучит именно так.
Ночь накрыла Землю.
Холодную, израненную, но живую.
Где-то в темноте выли дикие собаки.
Но у костра было тепло.
И впервые за много лет Кирилл заснул без кошмаров.
Ему снилось поле. Не подсолнухов. А просто травы. И он шел по нему. Своими ногами.
Удар о землю не был похож на голливудское приземление.
Не было мягкого толчка. Не было аплодисментов.
Была серия жестоких, костоломных ударов. Капсула, потерявшая один из тормозных парашютов на финальном этапе, врезалась в кроны мертвых деревьев, проломила крышу какого-то полузатопленного ангара и рухнула в воду.
Темнота.
Скрежет металла.
Шипение раскаленной обшивки, соприкоснувшейся с гнилой, холодной жижей.
[ВНИМАНИЕ: РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ] — голос автоинформатора звучал искаженно, как через подушку. — [КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ КОРПУСА. ЭВАКУАЦИЯ]
Саша открыла глаза.
Она висела вниз головой, пристегнутая ремнями. В кабине воняло гарью, озоном и тиной. Вода — черная, маслянистая — уже заливала пульт управления, искря проводкой.
— Ленка? — прохрипела она. — Кир?
— Живы, — голос Лены донесся снизу (или сверху? ориентация была потеряна). — Вода поднимается.
Саша дернула замок ремня. Заело.
Она выругалась и ударила по механизму рукояткой пистолета, который чудом не выронила.
Щелк.
Она упала в воду. Холод обожег кожу, мгновенно приводя в чувство. Глубина была по пояс.
Она включила фонарик на шлеме. Луч света прорезал мутную взвесь.
Лена уже отстегнулась. Она стояла рядом с креслом Кирилла, держа его голову над водой.
Кирилл был без сознания. Его лицо было серым, губы синими. Обрубок руки кровоточил, окрашивая воду в темный цвет.
— Надо выбираться, — сказала Саша, хватая его за здоровую руку. — Люк заклинило?
Лена посмотрела на массивную дверь шлюза. Она была деформирована ударом.
— Да. Но стекло треснуло.
Она указала на иллюминатор. По нему бежала паутина трещин.
Саша кивнула.
Она уперлась ногами в пульт, спиной в кресло и ударила по стеклу обоими ботинками.
Раз. Два. Три.
Стекло, ослабленное жаром входа в атмосферу, лопнуло.
Осколки посыпались наружу.
— Тащим! — скомандовала Саша.
Вытаскивать стокилограммового мужчину без сознания через узкое окно, стоя по пояс в ледяной воде — это был ад.
Они сдирали кожу на руках, рвали комбинезоны, ругались и плакали от напряжения.
Но они справились.
Они вывалились наружу, на крышу затопленного грузовика, который торчал из болота внутри разрушенного цеха.
Воздух здесь был спертым, влажным, пахнущим гнилью и мокрым бетоном. Но это был воздух.
Не стерильная смесь «Ковчега». Живой, грязный воздух Земли.
Саша сорвала с себя шлем. Вдохнула полной грудью, закашлявшись.
— Добро пожаловать домой, сучки, — прохрипела она, сплевывая кровь.
Они вытащили Кирилла на сухое место — на бетонную плиту под обвалившейся крышей.
Саша тут же принялась за дело.
Её движения были быстрыми, экономными. Она вскрыла аптечку из капсулы (единственное, что успела схватить).
— Жгут на руку, — командовала она сама себе. — Обезбол... черт, ампулы разбиты. Ладно, потерпит. Он и так в отключке.
Она затянула жгут на обрубке плеча Кирилла. Обработала ожоги пеной. Наложила шину на сломанную ногу, используя кусок пластиковой панели.
Лена сидела рядом, держа брата за здоровую руку. Она дрожала.
Мокрые волосы облепили лицо. Белое платье превратилось в серую тряпку.
— Он дышит? — спросила она тихо.
Саша приложила ухо к его груди.
— Хрипит. Но сердце бьет ровно. Живучий гад. Таракан.
Внезапно небо озарилось вспышкой.
Она была такой яркой, что тени от ржавых балок легли на стены четкими черными полосами.