Унылая растерянность – таково было преобладающее настроение на чрезвычайном совещании чинов Жандармского управления и Охранного отделения, затянувшемся до позднего вечера.
Председательствовал на скорбном синклите вице-директор Департамента полиции князь Пожарский, взъерошенный, бледный и злой.
– Славные у вас тут в Москве порядки, – уже не в первый раз повторил столичный человек. – Каждый божий день экспедируете казенные средства для переправки в глубинные районы империи, а даже инструкции по перевозке таких огромных сумм не имеется! Ну где это видано, чтобы охрана кидалась в погоню за бомбистом, оставив деньги почти без присмотра. Ладно, господа, что уж повторяться, – махнул рукой Пожарский. – Мы с вами были на месте преступления, всё видели. Давайте подводить неутешительные итоги. Шестьсот тысяч рублей перекочевали в революционную кассу, которую я только что с немалыми трудами опустошил. Страшно подумать, сколько злодеяний совершат нигилисты на эти деньги… У нас трое убитых, двое раненых, причем при перестрелке в Сомовском тупике ранен только один, да и то легко. Как можно было не догадаться, что пальба затеяна для отвода глаз, а главное происходит возле кареты! – снова загорячился князь. – И еще этот наглый вызов – визитная карточка БГ! Какой удар по престижу власти! Мы неверно расценивали количественный состав и дерзость Боевой Группы. Там никак не четыре человека, а по меньшей мере десяток. Я потребую подкреплений из Петербурга и особенных полномочий. А какова техника исполнения! У них были точнейшие сведения о маршруте следования кареты и охране! Действовали быстро, уверенно, безжалостно. Свидетелей не оставляли. Это опять к нашей дискуссии о методах. – Глеб Георгиевич взглянул на Фандорина, сидевшего в дальнем углу бурляевского кабинета. Правда, одному, кучеру Куликову, удалось уйти живым. От него нам известно, что в основной группе было два налетчика. Один, судя по описанию, наш ненаглядный господин Грин. Второго называли Козырем. Вроде бы зацепка, так нет же! На постоялом дворе «Индия» обнаружен труп мужчины с проломленным черепом. Одет так же, как Козырь, и опознан Куликовым. Козырь – кличка в уголовной среде достаточно распространенная, означает «лихой, удачливый бандит». Но вероятнее всего, это легендарный питерский налетчик Тихон Богоявленский, по слухам, связанный с нигилистами. Как вам известно, труп отправлен в столицу на опознание. Да что толку! Господин Грин эту ниточку все равно обрубил. Куда как удобно, да и денежками делиться не надо… – Князь сцепил пальцы и хрустнул суставами. – Но ограбление – еще не главная наша беда. Есть обстоятельство печальней.
В комнате стало тихо, ибо представить себе напасть хуже случившегося ограбления присутствующим было трудно.
– Вы знаете, что титулярный советник Зубцов установил абонента, с чьего аппарата незадолго до нападения на карету звонил какой-то мужчина. Это квартира известного адвоката Зимина на Мясницкой. Поскольку Зимин сейчас находится на процессе в Варшаве – об этом пишут все газеты – я послал своих агентов осторожно поинтересоваться, что за стеснительный господин не захотел говорить с Сергеем Витальевичем. Агенты увидели, что свет в квартире не горит, открыли дверь и обнаружили там труп…
Вновь возникшую паузу нарушил Эраст Петрович, негромко спросивший:
– Неужто Гвидон?
– Откуда вы знаете? – быстро развернулся к нему Пожарский. – Вы не можете этого знать!
– Очень просто, – пожал плечами Фандорин. – Вы сказали, что произошло событие, еще б-более печальное, чем похищение шестисот тысяч. Мы все знаем, что вы сделали главную ставку в расследовании на агента Гвидона. Чье еще убийство могло бы расстроить вас до такой степени?
Вице-директор раздраженно воскликнул:
– Браво, браво, господин статский советник. Где вы только были раньше со своей дедукцией? Да, это Гвидон. Признаки явного самоубийства: в руках зажат кинжал с буквами БГ, в сердце колотая рана, нанесенная тем же клинком. Выходит, что я ошибся, неверно определил психологическое устройство этого субъекта.
Было видно, что самобичевание дается Глебу Георгиевичу с трудом, и Фандорин оценил жест по достоинству.
– Вы не так уж ошиблись, – сказал он. – Очевидно, Гвидон хотел выдать своих товарищей и даже связался с Отделением, но в последний момент проснулась совесть. Такое б-бывает и с предателями.
Пожарский понял, что чиновник возвращает его к давешнему разговору, и коротко улыбнулся, но тотчас же помрачнел и досадливо обратился к подполковнику Бурляеву:
– Ну где же ваш Мыльников? На него наша последняя надежда. Козырь мертв, Гвидон мертв. Неизвестный, обнаруженный за церковной оградой в Сомовском тупике, тоже мертв, но если мы установим личность, может появиться новый след.
– Евстратий Павлович поднял всех околоточных, – пробасил Бурляев, – а его агенты сверяют фотокарточку мертвеца по всем нашим картотекам. Если москвич, непременно установим.
– И снова обращаю ваше внимание, Эраст Петрович – в продолжение нашей дискуссии, – взглянул на статского советника Пожарский. – Неизвестный был всего лишь ранен в шею, несмертельно. Однако соучастники его с собой не взяли, добили выстрелом в висок. Вот каковы их нравы!
– А может быть, раненый з-застрелился сам, чтобы не обременять товарищей? – усомнился Фандорин.
На такое прекраснодушие Глеб Георгиевич только закатил глаза, а полковник Сверчинский привстал и с готовностью предложил:
– Прикажете, господин вице-директор, мне лично возглавить опознание? Я всех московских дворников сгоню, в хвост выстрою. Тут одного Мыльникова и его филеров мало будет.
Уже в который раз за вечер Станислав Филиппович пытался проявить полезную инициативу, но князь упорно не желал обращать на него внимания. Теперь же вдруг Пожарского будто прорвало:
– А вы молчали бы! – закричал он. – Это ваше ведомство отвечает за порядок в городе! Хорош порядок! Вы чем собирались заниматься? Вокзалами? Вот и поезжайте, смотрите там в оба! Бандиты наверняка попытаются вывезти награбленное, и скорее всего в Петербург, чтобы пополнить партийную кассу. Смотрите, Сверчинский, если вы и это провалите, я вам припомню всё сразу! Идите!
Полковник, смертельно побледнев, смерил Пожарского долгим взглядом и молча направился к двери. За ним опрометью кинулся адъютант, поручик Смольянинов.
Из приемной им навстречу влетел счастливый Мыльников.
– Есть! – крикнул он с порога. – Опознан! Проходил по прошлому году! В картотеке есть! Арсений Николаев Зимин, сын присяжного поверенного! Мясницкая, собственный дом!
Наступила такая тишина, что было слышно прерывистое дыхание недоумевающего Евстратия Павловича.
Фандорин отвернулся от князя, потому что боялся, не прочтет ли тот в его взоре злорадства. Злорадство не злорадство, но невольное удовлетворение статский советник испытал, чего, впрочем, сразу же и устыдился.
– Что ж, – размеренным, бесцветным голосом произнес Пожарский. – Стало быть, и этот ход привел нас в тупик. Поздравим друга друга, господа. Мы у разбитого корыта.
Вернувшись домой, Эраст Петрович едва успел сменить сюртук на фрак с белым галстуком, и уже пора было ехать за Эсфирью на Трехсвятскую, в знаменитый на Москве дом Литвинова.
Этот помпезный, мраморный палаццо, выстроенный несколько лет назад, будто перенесся на тихую, чинную улочку прямиком из Венеции, разом потеснив и затенив вековые дворянские особняки с облупленными колоннами и одинаковыми треугольными крышами. Вот и сейчас, в предполуночный час, соседние строения тонули во тьме, а красавец-дом весь сиял и переливался, похожий на сказочный ледяной дворец: роскошный фронтон по самоновейшей американской моде подсвечивался электрическими огнями.
Статский советник был наслышан о богатстве банкира Литвинова, одного из щедрейших благотворителей, покровителя русских художников и усердного церковного жертвователя, чье недавнее христианство с лихвой искупалось рьяным благочестием. Тем не менее в большом московском свете к миллионщику относились со снисходительной иронией. Рассказывали анекдот о том, как, получив за помощь сиротам звезду, дававшую права четвертого класса, Литвинов якобы стал говорить знакомым: «Помилуйте, что ж вам язык ломать: „Авессалом Эфраимович“. Называйте меня попросту „ваше превосходительство“». Литвинова принимали и в самых лучших московских домах, но при этом, бывало, говорили шепотом другим гостям, как бы оправдываясь: «Жид крещеный что вор прощеный».