Дальше Фандорин подслушивать не стал.
– Зачем вы меня сюда привели? – яростно прошептал он Фролу Григорьевичу и быстро вышел из коридора.
Вернувшись в приемную, статский советник, до чернильных брызг налегая на перо, написал генерал-губернатору новую записку, существенно отличавшуюся от предыдущей и по тону, и по содержанию. Но передать ее секретарю не успел – белая дверь распахнулась и послышался голос Владимира Андреевича:
– Ну иди, иди с Богом. И про совет мой помни.
– Здравствуйте, Эсфирь Авессаломовна, – поклонился статский советник вышедшей в приемную красавице.
Та смерила его презрительным взглядом. Невозможно было даже вообразить, что эта надменная особа только что всхлипывала и сморкалась, как оставленная без мороженого приготовишка. Разве что глаза, еще не просохшие от слез, блестели ярче обычного. Не удостоив Эраста Петровича ответом, Царица Савская удалилась прочь.
– Эх, – вздохнул Владимир Андреевич, глядя ей вслед. – Где мои шестьдесят пять… Да вы входите, голубчик. Извините, что заставил ждать.
По молчаливому уговору о недавней посетительнице говорить не стали, а сразу перешли к делу.
– Обстоятельства сложились таким образом, что я не имел возможности явиться к вашему сиятельству с д-докладом раньше, – начал Фандорин официальным тоном, но генерал-губернатор взял его за локоть, усадил в кресло напротив себя и уютно, добродушно сказал:
– Всё знаю. Фрол имеет доброжелателей и в Охранном, и в прочих местах. Донесения о ваших приключениях получал регулярно. И о сегодняшней баталии полностью осведомлен. Получил подробную реляцию от коллежского асессора Мыльникова, со всеми подробностями. Славный человек Евстратий Павлович. Очень хочет на освободившееся после Бурляева место. А что ж, можно перед министерством словечко замолвить. Я уж и депешку о сегодняшнем геройстве его величеству отбил – пораньше, чем ваш князек. Тут ведь главное, кто раньше доложит. Про вашу доблесть расписал в самых ярких красках.
– За это п-покорнейше благодарю, – в некоторой растерянности ответил Эраст Петрович, – однако же хвастать особенно нечем. Главный п-преступник скрылся.
– Один скрылся, а шестеро обезврежены. Это большущая удача, голубчик. У полиции давненько такой не бывало. И победа одержана у нас в Москве, хоть и с привлечением помощи из столицы. Из моей депеши государь поймет, что шестеро террористов, которые перебиты, – наша, московская заслуга, а что седьмой ушел – так это Пожарский проворонил. Я депешки-то составлять умею. Почитай, полвека по чернильным морям плаваю. Ничего, милостив Господь. Может, и поймут там (морщинистый палец князя ткнул в потолок, адресуясь не то к государю, не то непосредственно к Господу), что рано еще Долгорукого на помойку выкидывать. Прокидаются! И про ваше застрявшее представление на обер-полицеймейстерство я в депеше тоже помянул. Посмотрим, чья возьмет…
Из генерал-губернаторского дворца Эраст Петрович вышел в задумчивости. Надевая перчатки, остановился у афишной тумбы, зачем-то прочел набранное огромными буквами объявление:
В Политехническом музее проводится демонстрация новейшего фонографа Эдисона. Г-н Репман, заведывающий отделом прикладной физики, лично проведет опыт по записыванию звука, для чего исполнит арию из оперы «Жизнь за царя». Входная плата – 15 коп. Число билетов ограничено.
В спину статскому советнику ударил снежок. Эраст Петрович изумленно обернулся и увидел у тротуара легкие санки-двойку. На бархатном сиденье, откинувшись на гнутую спинку, сидела черноглазая барышня в собольей шубке.
– Садись, – сказала барышня. – Едем.
– Ябедничать начальству ходили, м-мадемуазель Литвинова? – со всей доступной ему ядовитостью осведомился Фандорин.
– Эраст, ты дурак, – коротко и решительно заявила она. – Молчи, а то опять поссоримся.
– А как же совет его сиятельства?
Эсфирь вздохнула.
– Совет хороший. Обязательно им воспользуюсь. Но не сейчас. Позже.
Перед входом в известный каждому москвичу большой дом на Тверском бульваре Фандорин остановился, одолеваемый противоречивыми чувствами. Итак, назначение, о котором так долго говорилось и в реальность которого Эраст Петрович уже перестал верить, наконец свершилось.
Полчаса назад во флигель на Малой Никитской явился курьер и с поклоном сообщил вышедшему в халате статскому советнику, что его незамедлительно ожидают в обер-полицеймейстерстве. Это приглашение могло означать только одно: вчерашняя депеша генерал-губернатора на высочайшее имя возымела действие, причем быстрее, чем ожидалось.
Стараясь производить как можно меньше шума, Фандорин наскоро совершил утренний туалет, надел мундир с орденами, прицепил шпагу – событие требовало формальности – и, оглянувшись на прикрытую дверь спальни, на цыпочках вышел в прихожую.
В карьерном смысле производство на должность второго по значимости лица в древней столице империи означало взлет в почти заоблачные выси: непременное генеральство, огромную власть, завидное жалованье и, главное, верный путь к еще более головокружительным высотам в будущем. Однако путь этот был усыпан не только розами, но и терниями, к худшему из которых Фандорин относил полное прощание с приватностью. Обер-полицеймейстеру полагалось жить в казенной резиденции – парадной, неуютной и к тому же соединенной с канцелярией; участвовать во множестве обязательных официальных мероприятий, причем в качестве центральной фигуры (например, на крестопоклонной неделе намечалось торжественное открытие Общества попечительства народной трезвости под патронатом главного городского законоблюстителя); наконец, подавать московским обывателям пример нравственной жизни, что, с учетом нынешних личных обстоятельств Эраста Петровича, представлялось делом трудно выполнимым.
Вот почему Фандорину требовалось собраться с духом, прежде чем переступить порог своего нового обиталища и своей новой жизни. Как обычно, утешение отыскалось в изречении Мудрейшего: «Благородный муж знает, в чем его долг, и не пытается от него уклониться».
Уклониться было невозможно, медлить глупо, и Эраст Петрович, вздохнув, пересек роковую черту, с которой начинался отсчет новой службы. Кивнул откозырявшему жандарму, окинул долгим взглядом знакомый нарядный вестибюль и скинул шубу на руки швейцару. С минуты на минуту должна была подъехать генерал-губернаторская карета. Владимир Андреевич введет своего питомца в служебный кабинет и торжественно вручит ему печать, медаль на цепи, символический ключ от города – атрибуты обер-полицеймейстерской власти.
– Как трогательно, что вы в мундире и при орденах! – раздался сзади веселый голос. – Значит, уже знаете? А я хотел вас удивить.
На широкой и короткой, в четыре мраморных ступени лестнице стоял Пожарский, одетый совсем не торжественно – в визитку и клетчатые брюки, но зато с широчайшей улыбкой на устах.
– Принимаю поздравления с благодарностью, – шутливо поклонился он. – Хотя, право, такая торжественность и излишня. Прошу в кабинет. Я вам кое-что покажу.
Эраст Петрович не выдал себя ни единым жестом, но, случайно увидев в зеркале, как ослепительно сияют его ордена и золотое шитье на мундире, мучительно покраснел от постыдности своей ошибки. «Когда мир предстает совсем черным, благородный муж ищет в нем белое пятнышко», пришел на помощь Мудрейший. Статский советник сделал усилие, и белое пятнышко тут же отыскалось: зато не придется председательствовать над народной трезвостью.
Ни слова не говоря Эраст Петрович проследовал за Пожарским в обер-полицеймейстерский кабинет и остановился в дверях, не зная куда сесть – диван и кресла были закрыты чехлами.
– Не успел еще обустроиться. Вот, давайте сюда. – Пожарский сдернул с дивана белое полотно. – Телеграмма о моем назначении получена на рассвете. Но это для вас не самое главное. А главное вот: присланный из Петербурга текст для газет. Предназначен для опубликования двадцать седьмого. Долгорукому же направлен именной указ. Читайте.