— В покер умеешь играть?
— А как же, черт возьми… Что же ты обо мне думаешь? Думаешь, все коммунисты — дураки?.
— Ты коммунист?
Албу вздрогнул:
— Не будем говорить об этом. Лучше поговорим о тебе. Ты красивая, Клара. Честное слово. Очень красивая. Господина Вольмана нет дома?
— Нет. Я одна.
— Совсем одна?
— Нет, здесь слуга. Но он спит. — Клара говорила громко, чтобы слышал и Вальтер. Она была уверена, что он поблизости и слышит каждое слово. — А почему ты об этом спрашиваешь?
Она встала и прислонилась к стене. Албу раздевал ее взглядом. Он тоже встал, подошел к ней. Клара сделала шаг в сторону, но Албу схватил ее, обнял.
Кто-то постучал в дверь. Потом дверь открылась, и на пороге появился Вальтер.
— Вы звали меня, мадемуазель Вольман?
— Да, Вальтер. Ванна готова?
— Да, мадемуазель Вольман.
— Спасибо. Проводи господина Албу.
Албу ничего не понимал. В смущении он застегнул мундир и поклонился Кларе.
Клара подождала, пока закроются ворота, и позвонила Вальтеру.
— Если я еще раз увижу, что ты подслушиваешь у двери, ты вылетишь отсюда! Понятно?
— Да, мадемуазель Вольман. Разрешите удалиться?
— Иди к черту.
— Благодарю вас, мадемуазель Вольман.
Герасим остановился у одного из станков. Видя, как он морщит лоб, девушка, которая связывала разорванные нити, удивленно посмотрела на него… Может быть, он что-нибудь забыл?
Герасим напряженно вслушивался. Вдруг он понял, в чем дело: в сложном шуме машин чего-то не хватало, не было слышно низкого, глубокого и монотонного рева ткацкого станка № 12. Станок № 12 не работает! Он бросился туда. Десятки нитей, спустившись с веретен, переплелись, как паутина.
— Он куда-то вышел. Нитки запутались, и я остановила станок. У меня тоже порвались нитки, поэтому я не успела помочь ему.
Последнее время Балотэ действительно часто выходил из цеха. Герасим сжал губы, поставил на пол ящик с инструментами и направился в коридор. Подходя к уборной, он услышал смех и знакомый голос: голос Симанда из столярной мастерской. Какого черта ему здесь надо? Герасим вошел. Дверь завизжала. Густой табачный дым поплыл Герасиму в лицо. Несколько парней с сигаретами в руках, подпиравших стену, обернулись. Не успел он спросить, что они здесь делают, почему гоняют лодыря, как все побросали окурки и отправились с невозмутимыми лицами в цех. Герасим пошел следом за Балотэ и нагнал его у станка в тот момент, когда парень изливал на запутавшиеся нити потоки ругани.
— Товарищ Балотэ…
— Что тебе надо, товарищ Герасим? Хочешь учить меня? С каких это пор нельзя стало сходить в уборную?
Балотэ поднял на Герасима широкое ухмыляющееся лицо и обнажил свои редкие зубы.
— Да ходи сколько тебе вздумается! Но учти: поломка произведена нарочно. А это один из лучших станков. В следующий раз, прежде чем уйти, останавливай. его.
— Ну, раз машина хорошая, чего ж она путает нити? Лучше заботьтесь об этих вот хороших и не ломайте себе голову над ржавым хламом.
— Ага, понятно, — улыбнулся Герасим. — Об этом вы и рассуждали в уборной?
— Ты что, возражаешь против совещаний? — набросился на него Балотэ.
— Я против пустых слов.
— А это уж не твоя забота, — попытался тот обрезать Герасима. — Отвечай себе на здоровье за производство, ведь тебе за это платят. А меня еще, насколько я знаю, насильно к вам не записали. Занимайся агитацией среди своих коммунистов, а нас оставь в покое. Лучше бы ты и твой умник Хорват подумали о том, что, если установка станков пойдет за счет управления, ткани снова подорожают. А крестьяне станут дороже продавать хлеб. Не так все просто, как вы думаете. Бросаете слова на ветер… а рабочие пожинают бурю.
Герасим спокойно посмотрел на него и сказал медленно, подчеркивая слова:
— До сих пор я думал, что ты социал-демократ. Теперь я вижу, что ты прихвостень барона.
Балотэ сплюнул в сторону и повернулся к Герасиму спиной.
— Не мешай мне работать. В субботу мне получки даже на хлеб не хватит.
Герасим пожал плечами. У одного из дальних станков он увидел Симанда, разговаривающего с несколькими женщинами. Он стиснул зубы и направился туда.
Над станками парили белые облака прозрачного пуха. Воздух в цехе был горячий, спертый. Из красильни доносились крепкие запахи кислот. Люди дышали прерывисто, кровь стучала в висках. Из-за непрекращающегося воя станков слов не было слышно: рабочие привыкли угадывать их по движению губ. Причудливые тени передаточных ремней играли на серых покоробившихся от сырости стенах.