Хорват с трудом протиснулся между станками.
— Нелегко пройти, когда ты толстый, как бочка, — крикнул кто-то ему вслед.
— Нетрудно говорить глупости, когда в голове опилки, — набросился на того Жилован и помахал Хорвату рукой.
Хорват засмеялся и в шутку погрозил кулаком. Выйдя во двор, он глубоко вдохнул свежий, чистый воздух. Хотел несколько минут постоять на солнцепеке, но вспомнил о заседании в уездном комитете. Поспешно вынул часы: только час, еще есть время, чтобы сходить в столовую. В дверях чесальни появился Симон. Хорват увидел его. Крикнул:
— Пойдем в столовую, товарищ Симон?
Он остановился, поджидая его. Симон огляделся вокруг. Он искал повода отказаться, но Хорват спокойно улыбался и, казалось, был готов ждать сколько угодно.
— Пойдем, — ответил Симон. — Хоть и не люблю я мамалыгу и предпочитаю обедать дома.
— Тебе больше нравится белый хлеб, — засмеялся Хорват. Но Симон знал, что он говорит серьезно.
Ответил, дружески улыбнувшись:
— Да, белый хлеб и жаркое из гуся. С капустой и морковью. — Он снял очки и протер их большим красным платком. Потом уже серьезно продолжал — Ты знаешь, Хорват, я целый год не ел птицы. — Он взял Хорвата за руку. — Ну, ладно, пошли. Мы спорим, как люди с очень низким политическим уровнем.
Вахтер почтительно поздоровался с ними и не проверил пропусков. Хорват нахмурился, схватил вахтера за борт пиджака и принялся ругать:
— Если ты не будешь выполнять свой долг, вылетишь отсюда! Слышишь?!
Тот что-то забормотал; он так испугался, что отступил на два шага, словно ждал пощечины.
— Оставь ты его! — разозлился Симон. — Это я дал такое распоряжение!
— Прошу тебя немедленно отменить его. А ты, — Хорват повернулся к вахтеру, — ты ведь сам рабочий. Научись никому не лизать пятки! Запиши это и повторяй каждый день после молитвы. — Хорват фыркнул и широко зашагал.
— Да что это с тобой? Ты что не выспался, что ли? Чего на людей бросаешься? — сказал Симон, едва поспевая за ним. — Если ты намерен ссориться, иди лучше один. Я не хочу дергать себе нервы и портить желудок.
— Я совсем не намерен ссориться. Я позвал тебя в столовую, чтобы кое о чем поговорить. Столько проблем приходится решать и столько людей в комитете, что свободной минуты не выберешь.
— Ты прав. Вечером, когда я прихожу домой, у меня не хватает сил раздеться. Если бы не жена, я ложился бы спать в ботинках. Работаю, как машина. А ты… ты все толстеешь.
— Да, толстею, — подтвердил Хорват. — Скажи, Симон, кто это так заинтересован в том, чтобы рабочие были против сборки станков? Кто это подстрекает рабочих проводить тайные собрания в уборных? Это что — ваша политика?
Симон отвернулся.
— Я не могу обсуждать здесь такие вопросы. Ты прекрасно знаешь, что этого нельзя делать.
— Да, — подтвердил Хорват, меряя его взглядом. — Бдительность…
Симон, казалось, не понял насмешки. Он приблизился к Хорвату, положил руку ему на плечо.
— И все-таки скажу тебе правду, так как тебе я верю. Я не давал никаких указаний.
— Тогда почему Симанд и Балотэ проводят открытую агитацию против сборки станков?
— Пусть массы волнуются, — невозмутимо улыбнулся Симон. — Ты же сам говорил, что классовый инстинкт рабочих никогда не ошибается.
— Это говорил не я, а Ленин. Но одно дело — волнения рабочих, другое дело — их раскол.
— Вы обсуждаете сегодня в уездном комитете вопрос о станках? — неожиданно спросил Симон.
Хорват посмотрел на него сурово, изучающе.
— Ты явно хочешь поссориться, а? — удовлетворенно рассмеялся Симон.
— Нет. Ты сам хорошо знаешь, что не хочу. Но у тебя какая-то странная манера задавать вопросы. Ну что это за разговор: «Ты хочешь поссориться?» Что мы дети, что ли, чтобы так вот ни с того, ни с сего ссориться?
— Ну, если смотреть на вещи сверху, мы и есть дети перед лицом истории. Совсем малые дети, очень маленькие, почти сосунки, а может быть, всего-навсего бумажонки, которые гонит ветер.
Хорват долго смотрел на него, как будто увидел впервые, потом сказал медленно, растягивая слова:
— Вот что, тебе все равно ведь не нравится мамалыга. Иди лучше обедать домой. Эти теории Молнара я уже слышал, меня от них тошнит.
— Зачем ты цепляешься к словам? — рассердился Симон. — Всегда ты как-то умеешь все перевернуть. Знаю, знаю, сейчас трудности, и в конце концов мамалыга не так уж плоха. Помню, на фронте, под Сталинградом…