— Ничего нового, товарищ Хорват. Ничего нового, — добавил он, немного помолчав.
Хорват вытянул ноги — ковер сбился. Вздохнув, он нагнулся, чтобы расправить его.
— Оставь, товарищ Хорват.
Хорват все-таки поправил ковер, потом повернулся к Бэрбуцу и посмотрел ему прямо в глаза. У Бэрбуца были черные миндалевидные глаза и круглое почти женское. лицо. Только по обеим сторонам подбородка там, где борода росла погуще, лицо казалось вымазанным сажей.
— Почему вы не пригласили меня в четверг на заседание?
Бэрбуц ждал этого вопроса, но не так скоро. Он ответил не сразу.
— Не обсуждалось ничего важного. Мы не хотели беспокоить тебя.
— С каких это пор у вас новая тактика? Уездный комитет обсуждает не имеющие значения вопросы и не беспокоит людей…
Бэрбуц встал. Голос его стал жестким:
— Товарищ Хорват, как вы говорите о партии?
— Я о тебе говорил, а не о партии. Но оставим — это сказка про белого бычка. — Он озабоченно посмотрел на Бэрбуца. — Знаете вы здесь, что говорят рабочие на фабрике?
— Что?
— Что мы никуда не годимся, ни на что не способны. Ни мы — на фабрике, ни вы — в уездном комитете.
— Брось шутить.
— Я не шучу. Уже давно мы бьемся над тем, чтобы заставить барона собрать станки, — и все никакого результата. Барон превратил это в вопрос престижа. Пытается помешать нам, не понимает, что это невозможно. Было бы лучше, если бы он усвоил, что…
— Я не знал, что ты такой хороший агитатор, — засмеялся Бэрбуц. Видя, что Хорват нахмурился, он добавил: — Ну, продолжай.
— Нет. Я кончил.
— Это ребячество!
Хорват заворочался в кресле:
— Ты прав, не стоит сердиться на глупость! — Бэрбуц поморщился, но ничего не сказал. — Я слышал, что барон хочет увеличить норму выдачи полотна.
— Неплохо, — начал Бэрбуц. — Экономическое положение… Экономический фактор…
— Об этом вы и говорили на бюро? — снова нахмурился Хорват.
— Нет, но я не вижу причин, почему бы нам не пойти на это. Ты же знаешь, что наибольшие затруднения мы испытываем у вас на ТФВ. Другие рабочие, с вагоноремонтного завода и с железной дороги…
— Ну вот, наконец-то мы добрались до них. Неделю назад они избили Герасима.
— В «Золотой змее»?
— Не важно где, важно, за что они его избили.
— Наверное, он был пьян.
— Герасим не пьет. Они избили его из-за полотна. А теперь барон хочет удвоить норму выдачи полотна. Думаешь, он не в силах больше переносить нищету рабочего класса? Он понял, в каких трудных условиях живут бедные рабочие, и у него вдруг смягчилось сердце?..
— Ты всегда этим грешил, — недовольно сказал Бэрбуц. — Вечно лез в драку, когда надо и когда не надо.
— Тогда расскажи мне, как все обстоит на самом деле.
— Ты это так же хорошо знаешь, как и я, но упорствуешь, — Бэрбуц пытался сохранить спокойствие. — Дела у рабочих идут плохо. Враги говорят: нищета оттого, что коммунисты не умеют руководить. И, к несчастью, эти разговоры находят отклик в массах.
— А теперь будут говорить так: поскольку коммунисты не в состоянии руководить, его светлость господин барон из христианской жалости спасает рабочий класс от голода?!
— Товарищ Хорват, ради бога! — воскликнул Бэрбуц. Потом изменил тон — Я высказал тебе свое мнение. Прошу тебя, оставь меня в покое и больше не отрывай от работы по всяким пустякам.
— Я пришел по очень важному делу.
— У тебя всегда важные дела.
— Не у меня, а у прядильщиков. Черт его знает почему, но все вопросы, которые они поднимают, важны для фабрики.
— Ну, а сейчас что?
— Ты знаешь, к нам прибыл транспорт с хлопком.
— Это я устроил.
— Не ты, но это не важно. Нужно нажать на сборку станков. Если в уездном комитете решат этот вопрос положительно, нам будет легче бороться. Понимаешь…
— Понимаю. Я запишу, и на первом же заседании бюро мы обсудим. Хорошо?
— Хорошо, товарищ Бэрбуц.
Глава XII
Бэрбуцу было жарко, он снял берет и сунул его в карман. Только что прошел дождь, и в дрожащем свете фонарей асфальт блестел расплавленной смолой. Слепящие лучи автомобильных фар выметали проспект. Ухо-бора скопились пролетки, толпился народ — пришли послушать вечерню. Бэрбуц презрительно усмехнулся и прошел мимо, громко стуча каблуками по тротуару. Вообще-то ему не нравилось ходить пешком. Ему казалось, что он теряется в серой толпе неизвестных людей, что безликая масса поглощает его, подавляет его индивидуальность. Но сейчас он об этом не думал: у него страшно болела голова. Он возвращался с заседания бюро, на котором обсуждался вопрос о станках, поднятый Хорватом, где все дымили без зазрения совести. Ему захотелось зайти в кино. В «Савое» шла «Радуга», говорили, что фильм стоит посмотреть. Во время одного из сеансов два шофера — царанисты — повредили звуковую аппаратуру. Однако сейчас было некогда. Он посмотрел на часы и увидел, что уже опаздывает. Ему хотелось застать Албу дома. Он быстро перешел улицу, посторонился, пропуская непрестанно гудевшую машину.