Албу жил на улице Когэлничану. Квартира, очень современная, находилась на третьем этаже построенного перед самой войной дома. Бэрбуцу нравились утопающие в мягком свете лестницы с никелированными и эбонитовыми перилами. Он дал три коротких звонка — так звонили к Албу его близкие знакомые — и стал терпеливо ждать, пока ему откроют.
— А, это ты? — встретил его Албу, дружески улыбаясь. — Я уже час как пришел. А ты всегда опаздываешь.
Бэрбуц принял это за упрек и отвел взгляд.
Албу был в теплом коричневом халате с шелковыми отворотами цвета переспелой вишни, свежевыбрит и причесан, от него пахло лавандой. Бэрбуцу он показался похожим на альфонса, встречающего свою любовницу.
— Что ты делал? — спросил Бэрбуц.
— Работал.
Они вошли в почти круглую комнату с большими окнами, скрытыми плюшевыми занавесями. Горела только маленькая лампочка на письменном столе, заваленном папками. Албу зажег люстру, пригласил Бэрбуца сесть, а сам подошел к письменному столу, наспех написал несколько строк, потом провел языком по конверту и запечатал его.
— Ну, на сегодня я кончил.
На туалетном столике рядом с голубоватой хрустальной вазой, в которой стояли увядшие цветы, Бэрбуц увидел любительскую фотографию: Албу в парке, рядом с ним худенькая высокая девушка, волосы у нее рассыпались по плечам. Фотограф заснял их, когда они шли, и коротенькое платье девушки задралось выше колен. Ей, казалось, было не больше пятнадцати.
— Кто это?
Албу ухмыльнулся.
Бэрбуца удивил его смущенный вид.
— Одна девочка. Мне раздобыл ее Бузату.
Албу взял фотографию и запер в ящик письменного стола. Потом сел напротив Бэрбуца.
— У меня есть французские сигары… те, которыми снабжали Иностранный легион. Ужасно крепкие. Я задержал тут одного на границе. У него был целый чемодан.
Бэрбуц зевнул. Под глазами у него темнели круги, лицо осунулось, щеки обвисли.
— Что с тобой? Ты неважно себя чувствуешь?.
— Эх, черт возьми, устал я. Болит голова, сердце, желудок, руки, ноги…
— Против такой сложной болезни я знаю только одно сильнодействующее средство. — Быстрым движением Албу вытащил бутылку и налил в бокалы густую маслянистую жидкость. — На, выпей.
Бэрбуц отпил и опустил глаза: он жалел, что пришел. Вообще ему не нравилось иметь дело с Албу. К тому же он не знал, как завязать разговор, с чего начать, а тот и не думал ему помочь.
— Что нового? — машинально спросил Бэрбуц.
— Ничего, — ответил Албу и, встав с кресла, повернулся к Бэрбуцу — Ах, да. Царанисты хотят завтра провести собрание. Все никак не успокоятся! Черт его знает, разве мало мы всыпали бандитам в «Савойе»?
Бэрбуц деланно засмеялся. Он выбрал, себе мягкую сигару из французских, раскурил ее, потом сказал, стараясь придать искренность своим словам:
— Не знаю, что со мной происходит. Устал я. Мне бы надо месяц или два отдохнуть, ни о чем не думать, отоспаться, забыть обо всем.
— Что было на сегодняшнем заседании?
— Обсуждали вопрос, поднятый Хорватом: о сборке станков. Уездный комитет одобрил предложение. Принял решение собирать станки. — Он причмокнул губами, как ребенок. — Не знаю, что надо этому человеку?! Вкладывает столько страсти во всякую ерунду. Точно школьник, играющий в политику. — Бэрбуц снисходительно улыбнулся. — А у самого даже намека нет на политическое образование. Однажды — не помню уже, о чем зашла речь, — он сказал мне: «Диалектика — это то, что всегда идет вперед». — Бэрбуц помолчал, потом добавил серьезно: —И с такими вот людьми приходится работать. Невежественные люди, которым досталась власть. И хуже всего то, что он был в подполье.
— Не он один был в подполье, — сказал Албу и выпустил через нос две струйки дыма.
Бэрбуц вздрогнул. «Намек?» — юн покосился на Албу. Даже сквозь облачко дыма можно было разглядеть на его лице ироническую улыбку. Бэрбуц разогнал дым рукой. Албу продолжал:
— Впрочем, есть вещи, которые забываются. Разумеется, в соответствующих условиях. — И он отрывисто засмеялся.
— С тех пор как ты работаешь в полиции, ты уже не человек, — пробормотал Бэрбуц.