Албу пробежал несколько шагов и схватил парня за шиворот. Это оказался юноша с вьющимися волосами и большими темными глазами, элегантно одетый. Желтый галстук перекрутился и свисал из-под длинного пиджака.
— Что ты здесь делаешь, хулиган? — набросился на него Албу.
— Ничего, — парень дернулся, чтобы встать поудобнее, хотел вырваться.
Албу влепил ему здоровую пощечину. Парень поднес руку к покрасневшей щеке. От удивления он не знал, что сказать. Албу повернулся к нему спиной.
— Пошли, — сказал он.
— Почему ты его не арестуешь? — удивленно спросил Бэрбуц.
— Не видишь разве? Он же совсем ребенок. У его отца типография на улице Эминеску. Нет смысла портить с ним отношения.
Они свернули в плохо освещенную узкую улочку; серые здания уходили ввысь.
— Подходящее место, чтобы пробить кому-нибудь голову.
— Да, очень удобное. Ну, вот мы и у цели.
Они вошли в большой мощеный грязный двор. Из слабо освещенного подвала приземистого дома доносились смех и томная музыка, барабан отбивал ритм. Бэрбуц, казалось, не решался войти, и Албу взял его под руку.
— А ну, пошли.
Они спустились-по ступенькам в коридор, где пахло едой, духами, табачным дымом.
— После сегодняшнего тяжелого дня мне только этого не хватало, — сказал Бэрбуц, но Албу не расслышал.
Они вошли в очень низкий зал. Столы стояли, тесно прижавшись к сырым стенам, разрисованным пальмовыми рощами, неграми в белых фраках, которые дули в неведомые инструменты, голыми женщинами — ноги у них были длинные-предлинные — и целым дождем музыкальных знаков. У Бэрбуца не хватало смелости оглядеться: он боялся, как бы его не увидел кто-нибудь из знакомых или из уездного комитета.
— Привет, — кивнул Албу в сторону столика, за которым между двумя женщинами сидел сухощавый мужчина с редкими черными волосами, прилепленными к макушке и разделенными посредине широким розовым пробором.
Бэрбуцу показалось, что он знает его. Он вызывающе огляделся вокруг, как человек, который оказался здесь впервые и теперь осматривает все презрительно и с любопытством.
— Это Иванович, директор сахарного завода, — шепнул Албу. — Очень порядочный человек.
Хозяин, высокий, еще совсем молодой, в серебристом галстуке и с белой гвоздикой в петлице, поспешил к ним-
По тому, как он легко и изящно двигался, в нем можно было угадать профессионального танцора.
— Приветствую вас, приветствую вас, господин начальник… Столик? Где желаете?
— Рядом с оркестром, — сказал Албу.
— Очень хорошо. Сейчас. — Он знаком подозвал официанта, потом нагнулся к Албу — У нас сегодня изумительная программа. Поет Кео Морехон… Нечто сенсационное. Вы еще кого-нибудь ждете?
— Нет, — быстро ответил Бэрбуц. — Никого не ждем.
В этот момент вернулся официант, неся над головой столик. Бэрбуц даже не заметил, как появились приборы. Он пододвинул к себе тарелку и удивился, почувствовав, что она теплая. Невысокий молодой официант принес серебристое ведерко, из которого торчали горлышки бутылок и сифонов.
— С чего ты хочешь начать? — спросил Албу. — Что-нибудь… иностранное? Виски?
— Не-е-ет, — ответил Бэрбуц. Насмешливая улыбка Албу раздражала его.
Разрезав мясо на мелкие кусочки, он стал разглядывать зал. С потолка свисали свернувшиеся в трубочки разноцветные ленты серпантина. Они извивались, как змеи, покачиваясь от ветерка: где-то под потолком был вентилятор.
Бэрбуц еще никогда не бывал в подобном заведении. Он ощутил легкую зависть, видя, что Албу чувствует себя здесь как дома и улыбается удовлетворенно и хитро. С некоторых пор Бэрбуцу все чаще казалось, что начальник полиции насмехается над ним.
— А ну, давай выпьем, — предложил Албу. — Хочу пить, гулять.
Они осушили бокалы. Официант поспешно наполнил их снова. Горьковатое вино со странным привкусом орехового листа разливалось по телу Бэрбуца. Он громко засмеялся, чтобы казаться веселым.
— Тебе нравится? — спросил его Албу. — Позволяй себе это почаще и избавишься от целого ряда глупых мыслей. Ну, за твое здоровье, желаю удачи!
Бэрбуц поднял свой бокал.
— Вот таким ты мне нравишься, дорогой, — рассмеялся прямо ему в лицо Албу. — Видишь, мое ремесло кое-чему учит. Ну, за твое здоровье!
Рядом с ними за квадратным столиком с неровными ножками, под которые официант подложил несколько сложенных вчетверо банкнот по двадцать леев, какая-то женщина с крашеными волосами тихо плакала, в то время как мужчина подле нее сидел спокойно, со скучающим видом. Она следила за ним сквозь пальцы, которыми прикрывала свое накрашенное лицо.