«Боже мой, — подумал он, — как я хотел бы спокойно, с душою поработать. К чему эти окольные, грязные пути? И нигде никакого выхода».
Его охватил тяжелый гнев. Сперва он почувствовал ненависть к Хорвату, потом к Албу, этому завистливому, бездушному и самоуверенному человеку, который может ничего не бояться.
У него кружилась голова, горели глаза, и вдруг он понял, что сейчас, как и тогда, начало осени… С отчаянием слабого пытался он отогнать тяжелые мысли. Медленно подошел к столу и опустился в кресло. В висках стучало. Теперь ему было все равно: прошлое его одолело.
…В 1936 году на ТФВ было решено провести забастовку протеста против увольнения нескольких рабочих. В зале кинематографа «Савойя» на собрании желтых профсоюзов секретарь социал-демократической партии Молнар открыто осудил идею забастовки, очень резко выступив против агитаторов, которые проводят подрывную, антирабочую деятельность как раз в тот момент, когда профсоюз ведет переговоры с бароном по поводу экономических требований.
И все же забастовка началась. Барон был в Англии, дирекция, растерявшись, не знала, что делать. Послали несколько телеграмм в Манчестер, но Вольмана там уже не было, а может быть, он не захотел отвечать. Прекуп лег в больницу, а события развивались своим чередом. Большое число рабочих социал-демократов во главе с Бребаном приняли участие в забастовке, хотя это и угрожало им исключением из партии..
Бэрбуц работал тогда электриком на городской электростанции. Это был спокойный человек, пользовавшийся авторитетом. Каждый раз, когда возникали какие-нибудь недоразумения с примарией, его выбирали делегатом от электростанции. Рабочие знали, что в 1918 году он был в Красной гвардии, и поэтому говорили с ним откровенно.
И вот среди шестнадцати рабочих электростанции началось брожение. В течение трех месяцев здесь работали два электрика, приехавшие из Плоешти, — Йонеску и Драгич, молчаливые, приветливые и честные люди. Драгич знал наизусть «Коммунистический манифест», декламировал «Император и пролетарий» Эминеску. Иногда вечером после работы рабочие собирались в «Золотой змее» и беседовали с одним из них. Бэрбуц подозревал, что Йонеску и Драгич коммунисты, но ничего не говорил и сам стал все чаще посещать эти сборища. За стаканом вина они говорили о самых обыкновенных вещах: о войне в Испании, о Гитлере, а нередко и о России.
В тот день, когда была объявлена забастовка на ТФВ, Бэрбуц отправился с матерью в компанию социального страхования, чтобы заказать ей очки, и пришел на электростанцию несколько позже обычного. Он застал рабочих возле динамомашин. Там было и несколько электриков с линии. Они возвращались с работы, а Драгич остановил их. Говорил, взобравшись на металлический ящик, Йонеску:
— Вот что, товарищи. Речь идет о таких же людях, как мы с вами. У них тоже есть дети и семьи. За что их увольнять? Только за то, что падают акции на бирже? Мы работаем, как лошади, выбиваемся из сил, но стоит на небе капиталистической системы появиться облачку, нас выбрасывают на улицу.
— Это подло! — крикнул косоглазенький паренек с редкими и очень длинными усами, дежуривший у динамомашины.
— И вот еще что, — продолжал Йонеску. — Если забастовщики с ТФВ останутся в одиночестве, если мы, их братья, не поддержим их в борьбе, они потерпят поражение.
— Тогда надо им помочь, — сказал какой-то рабочий. — Поможем им.
— Хорошо, но как? — спросил его Драгич, поднявшись на цыпочки, чтобы разглядеть, кто говорит.
Рабочий не ответил.
— Ясно, — вступил в разговор Йонеску. — Нас здесь шестнадцать человек. Если все мы проявим солидарность с рабочими с ТФВ, город останется без света. Вот как.
Йонеску слез с ящика.
— Что скажешь, а? — спросил Бэрбуца паренек.
— Он прав, — ответил Бэрбуц. — Надо поддержать.
— А потом и нас уволят, и мы окажемся на улице. Потеряем свой кусок хлеба.
— А если бы тебя уволили и тебя никто бы не поддержал, — быстро сказал Бэрбуц, — что бы ты сказал?
— Верно. К черту трусов! — задиристо крикнул другой паренек.
— Ну, так как же? — спросил Йонеску.
— Объявим забастовку!
В тот вечер город погрузился — в темноту. Патрули 93-го пехотного полка всю ночь ходили по утопавшим во мраке улицам.
Рабочие с электростанции принесли из дома керосиновые лампы и сидели, покуривая, в зале динамомашин.
— Вот так-то, — говорил Драгич. — Пока рабочие едины, они сильны. Поэтому некоторые и стараются разбить это единство.