— Ты хочешь, чтобы мы собрали бюро?
— Да.
— Хорошо. — Суру посмотрел в свою записную книжку, потом спросил. — Воскресенье тебя устраивает?
— Даже пасхальная ночь, товарищ Суру.
Глава XIII
Корнелия была недурна собой: большие черные глаза и длинные густые, как щеточки, ресницы. Иссиня-черные волосы ее были заплетены в две толстые косы, на концах каждой косы были завязаны желтые банты, накрахмаленные и тщательно выглаженные. К смуглому ее лицу чудесно шел зеленоватый вязаный джемпер из ангорской шерсти. Основной ее недостаток, подмеченный Герасимом, заключался в том, что девушка не упускала случая намекнуть на свое приданое. Иногда намеки были настолько прозрачны, что Герасиму становилось за нее стыдно. А Корнелия ничего не замечала. С невинным видом она без умолку трещала, как заводная, повторяя все, чему ее научили дома.
— Ах, какой хорошенький шифоньер! Но мой больше. У моего три полированные дверцы. Он стоил еще год назад, когда деньги были не такие дешевые, шестьдесят четыре тысячи леев. А в той дверце, что посередине, вставлено зеркало. Восемнадцать тысяч леев мы заплатили за зеркало.
— Садись, дорогая Корнелия, — приглашала ее мать Герасима. — Садись.
— Спасибо. Знаете, я привыкла к своим стульям. У меня их шесть, все одинаковые, обитые толстой полосатой материей. Четыре тысячи за кусок.
Увидев Герасима, она широко раскрыла глаза:
— Ты выше, чем я себе представляла. Ну, ничего, в моей кровати ты все-таки поместишься. Она тоже полированная и в ширину такая же, как в длину. Не знаю, уставится ли вся моя мебель в этой комнате!
Петре, который вернулся домой позднее Герасима, подлетел к Корнелии и оглядел ее со всех сторон.
— Значит, ты и есть Корнелия…
Он взглянул на Герасима, потом пошел на кухню, чтобы посмотреть, что привезла девушка съестного из Инеу. Должно быть, обследование удовлетворило Петре. Возвратившись в комнату, он сказал еще несколько фраз, а потом как бы невзначай спросил:
— Когда мы будем обедать?
Разумеется, тарелки у Корнелии дома блестели лучше, а края у них были резные.
— И они все в голубеньких цветочках. Я говорю, что это незабудки, а мама говорит, что они никак не называются. Разве может быть, чтобы цветы никак не назывались?
Герасим ел молча и все время думал об Анне. «Куда это она исчезла?» Вот уже несколько дней, как он вышел из больницы и исходил весь город, надеясь напасть на ее след. Но она исчезла. Он жалел, что не спросил у нее фамилию. Если бы он знал ее фамилию, все было бы проще. Он отправился бы к Албу, и тот нашел бы ее в двадцать четыре часа. Однажды ему пришла в голову мысль как-нибудь зайти к Албу, может быть, он сумеет и так разыскать Анну, просто по описанию. Потом он понял, что показался бы Албу смешным, а этого он не хотел ни за что на свете. Тем более, что Албу, которого он встречал после освобождения только четыре или пять раз, держался с ним сдержанно, официально.
Вечером после ужина Корнелия, оставшись наедине с Герасимом, спросила его:
— Ты в партии, Герасим?
— Да. А почему ты об этом спрашиваешь?
— Просто так. Вот отец обрадуется! Он оказал, что было бы неплохо, если бы ты оказался партийным. Потому что теперь хорошо, когда в семье кто-нибудь партийный. Правда ведь?
Герасим улыбнулся.
— Скажи мне, сколько времени ты думаешь пробыть у нас?
— Этого мне папаша не сказал. Он велел только поехать сюда и пожить здесь, чтобы ты меня хорошенько разглядел. И еще одну вещь он мне сказал, но про это мне стыдно говорить.
Герасим не ответил. «Если ей стыдно, пусть лучше помолчит».
— Я все-таки скажу тебе, — засмеялась Корнелия и потупилась. — Он предупредил, чтобы я себя хорошо вела.
— Дельный совет, — пробормотал Герасим. — И ты соблюдай его.
— Надо слушаться, раз папаша сказал.
Мать Герасима готовила в спальне постель для Корнелии.
— Ты, моя дорогая, спи там, а Герасим и Петре будут спать здесь, в кухне.
— А ты, мама? — спросил Герасим.
— Я говорила с госпожой Роси, буду ночевать у нее. Муж ее все еще в Сибиу. Приедет только послезавтра… Петре не вернулся?
— Нет, — сердито ответил Герасим.
«Хоть бы пришел Петре, чтобы мне не оставаться одному с Корнелией».