«Нет-нет, нельзя поддаваться мрачным мыслям, — сказал себе как-то Герасим. — Тем более после случая с Балотэ».
Они сидели друг против друга в столовой и говорили о Хорвате.
— А может быть, он покончил с собой, — смеясь, сказал Балотэ. — Он был такой меланхолик.
У Герасима потемнело в глазах и, не раздумывая, он в сердцах ударил Балотэ изо всех сил, прямо между коричневых с красноватыми прожилками глаз. За это дисциплинарный комитет удержал с него заработок за три дня. Все случившееся объяснили местью за брата, которого когда-то побил Балотэ. Герасим послал к черту и деньги, и предупреждение, которое ему прислал цеховой комитет. Но Жилован беседовал с ним более получаса, и там, у него в кабинете, Герасим почувствовал себя несколько пристыженным, хотя так и не смог сказать, что раскаивается в том, что сделал.
Он не боялся ни угроз Балотэ, ни его друзей из Гая. Его беспокоило другое: он обязан был сделать для Хорвата гораздо больше, а не просто избивать тех, кто грязнил его память.
Бэрбуц говорил пространно, как всегда. Вначале монотонно, потом все громче, отчетливее и, наконец, отчеканивая каждое слово.
— Да, товарищи, — и тут он поднял кулак. — Нас не устрашила смерть Хорвата, что бы о нем ни говорили люди.
Трифан, который сидел рядом с Бэрбуцем, вздрогнул. Он хотел что-то громко сказать, но лишь прошептал несколько слов на ухо сидевшему рядом с ним товарищу, прядильщику в голубом комбинезоне. Тот внимательно выслушал и, прежде чем Трифан успел остановить его, крикнул:
— Правильно сказал Трифан. Не люди это говорят, а классовый враг.
Голос у прядильщика был пронзительный, высокий.
Кто-то из глубины цеха крикнул:
— Ты что, адвокат Трифана? У Трифана языка нет?..
Бэрбуц испугался, как бы его не перебили. Он быстро продолжал:
— Товарищ Трифан прав. Мы должны бороться против классового врага, товарищи! Враг лопается от злости при каждом нашем достижении. И мы ни на минуту не имеем права забывать, что все зависит от нас, от того, как мы будем работать и как сможем решить великие задачи, которые стоят перед нами. Решить эти задачи в наших интересах, в интересах тех, кто трудится.
Перёд глазами его стоял легкий туман. Это случалось с ним каждый раз во время выступлений. Лица мелькали, словно светлые пятна. Он заключил:
— Да здравствует Румынская коммунистическая партия, авангард рабочего класса!
Гром аплодисментов потряс здание. Бэрбуц стоял на ящике и видел всю толпу рабочих. В эту минуту он готов был сделать для них что угодно. В висках стучало, голова, казалось, вот-вот лопнет. Он пожалел, что слишком быстро закончил, что не смог вдохновить слушавших так, чтобы все как один загорелись единой мыслью, единым желанием.
Кто-то начал скандировать его имя:
— Бэр-буц! Бэр-буц! Бэр-буц!
Эхо сотрясало стены.
Бэрбуц снова заговорил:
— Товарищи! Ни на минуту не будем забывать о том, что нельзя верить сладким речам барона. Его интересы идут вразрез с нашими, потому что мы боремся за уничтожение эксплуатации человека человеком. И мы ее уничтожим!
Новая волна аплодисментов. Бэрбуц тоже захлопал и слез с ящика.
Жилован, который вел собрание, в нерешительности оглядел цех:
— Кто хочет выступить? — Он поискал глазами Блидариу, который заранее готовился к выступлению. Потом вдруг его смуглое лицо расплылось в широкой улыбке: десятки рук поднялись во всех концах зала.
— Товарищи, — начал старый рабочий в замасленной спецовке. — Очень мне понравилось. Очень красиво говорил товарищ секретарь уездного комитета, но он ничего не сказал о сборке станков. А это очень больное место у нас.
Со всех сторон его поддержали.
— Да, да! Как со сборкой?
— Когда будем собирать их?..
Рабочий уже смелее продолжал:
— Почему не собирают станки? Почему об этом молчат?
Бэрбуц снова забрался на ящик.
— Потому что мы, коммунисты, борцы, а не бабы, которые без конца болтают о том, что уже давно решено.
— Как решено? — крикнул Герасим, пробираясь к ящику, на котором стоял Бэрбуц. — Именно об этом…
— Товарищи, — вмешался Жилован. — Очень хорошо, что вы подняли этот вопрос, но прошу вас брать слово по очереди* Ты хочешь выступить, товарищ Герасим?
— Да. Я прошу слова.
— Пожалуйста.
Герасим взобрался на станок. В цехе наступила тишина, слышен был только мерный убаюкивающий шум вентиляторов. Бэрбуц официально, подбадривающе улыбался.
— Товарищ секретарь уездного комитета прав. Мы, коммунисты, не должны много болтать. Это бессмысленная потеря времени. Так же говорил и Хорват.