Албу огляделся вокруг, как бы спрашивая, куда?
— На паркет, птенчик, — объяснил Шора.
Другой детина, который казался еще более молчаливым и мрачным, видя, что Албу, колеблется, сказал тихо низким, угрожающим голосом:
— Садись, раз тебе сказал Шора! Верно? — и он повернулся к Шоре, как будто ожидая подтверждения. Тот кивнул головой.
Албу скользнул вдоль стены и сел. Он понял, что сопротивляться бессмысленно. Потом у него мелькнула мысль, что его могут услышать на улице, и он начал кричать во все горло:
— На помощь! На помощь!
Мрачный парень дал ему пощечину:
— Не ори, а то я оглохну… Все равно никто не услышит.
— Не кричи, — посоветовал ему и Василикэ. — Мы все тщательно подготовили. Здесь поблизости никто не живет, а у моих приятелей далеко не музыкальный слух. И, кроме того, у тебя очень, очень скверный голос.
Албу смирился:
— Что же вы от меня хотите?
— Я же сказал тебе, хочу освежить твою память. Когда мы советовались в первый раз, Шора настаивал, на том, чтобы тебя изуродовать. Отрезать тебе ухо или нос. Правда, Шора?
— И нос, и уши, — подтвердил Шора.
Албу окаменел. Мелькнула мысль встать на колени и умолять их простить его. Он невольно поднес руку к лицу и пощупал нос. Василикэ продолжал:
— А вот он, — Балш показал на угрюмого человека, — он был еще более категоричен. Ему не нравится усложнять вещи. Впрочем, у него есть своя собственная философия. Правда, она примитивна, но по-своему интересна. Ведь жизнь гораздо проще, чем думают люди. Они ее не понимают и совершенно напрасно усложняют.
— Так и есть, — подтвердил мрачный парень. — Не правда ли, господин начальник? Если вы оставите здесь только уши, не исключена возможность, что через год-другой мы снова встретимся, и может статься, что на полу буду лежать я, а вы будете стоять. Зачем такой риск, такое усложнение. Не правда ли?
Лицо у Албу перекосилось от страха. Он уставился на парня, хотел что-то сказать, но пробормотал совсем невнятно.
— Я придерживаюсь другого взгляда. Я — художник, — с увлечением сказал Василикэ. — Я подумал: а что если бы ты съел свои форменные пуговицы?… Кто знает, может быть, это освежило бы твою память… Знаешь, еще в полиции, когда ты меня ударил, эта мысль пришла мне в голову… Что, если я когда-нибудь посоветую Албу съесть его пуговицы?.. Хорошая идея, не правда ли?
Василикэ подошел к Албу и оторвал у него одну пуговицу с мундира. То была большая металлическая пуговица. Албу стиснул зубы.
— Может быть, для начала она великовата, — сказал Василикэ и оторвал маленькую пуговицу с рукава. — Для возбуждения аппетита и эта неплоха… Ну, не заставляй себя просить. Ты ломаешься, как барышня!.. Глотаешь или нет?..
Албу, увидев, что все не так уж страшно, как это показалось ему несколько минут назад, решительно ответил:
— Нет.
Мрачный тип шагнул к нему. Албу отодвинулся, потом пополз в угол. Тот по пятам следовал за ним.
— Слушай, дорогой Албу, — дружеским тоном заговорил Василикэ. — Не хорошо упрямиться. Придется претерпеть побои и все равно съесть пуговицы. Я так решил. Если ты не в состоянии глотать их, мы запихнем их в тебя, как в гуся… Ну же, Албу, будь умницей, не серди моих друзей. Зачем им тратить свои силы?
Он положил пуговицу в рот Албу. Тот ее выплюнул. Мрачный парень показал на пуговицу:
— Возьми! Сейчас же!.. — и с равнодушным видом, как будто хотел отбросить с дороги пустую жестяную банку, ударил его ногой между ребер.
— Нет! — упрямо повторил Албу.
— Не имеет смысла изображать из себя мученика. Это не производит на меня никакого впечатления, — сказал ему Василикэ.
Мрачный тип снова ударил Албу ногой.
Албу подполз к пуговице и взял ее в руки. Минуту он смотрел на стоявших перед ним людей, чтобы убедиться, не передумали ли они, но ничего похожего на их лицах не прочел. Тогда Албу положил пуговицу в рот.
— Принеси немножко воды, — сказал Василикэ Балш угрюмому парню, — может быть, у него пересохло в горле.